Я вдруг явственно вспомнил лицо человека с ивовой «дирижерской» палочкой в руке. Он стоял перед Вовчиком по кличке Волдырь, окруженный шпаной из трущоб «Шанхая», что на берегу Салара, и беспомощно и растерянно говорил, что без музыки он не умеет дирижировать. А низколобый Волдырь настаивал на своем, дыша на него перегаром водки и пива. Потом сломал палочку и толкнул его. Как говорил потом Волдырь на суде, и, может быть, это была правда, он вовсе не хотел убивать «дирижера» — просто хотел, чтобы тот «подирижировал» для него... Человек упал и ударился виском об угол бетонного парапета.
Постоянные слушатели духового оркестра еще некоторое время машинально приглядывались к кустам, где обычно прятался тот человек. Но была уже осень, и выступления оркестра прекратились. А на следующий год его никто и не вспомнил. Он ушел из людских жизней, как уходят и растворяются облака в небе, как улетает неизвестно куда сухой кленовый лист в декабре.
«По вагонам!» — крикнул гортанно сержант, перекрывая звуки духового оркестра, который все продолжал играть «Прощание славянки».
Когда вы дочитаете до этого места, послушайте или хотя бы мысленно вспомните этот марш. И вы поймете, что писать дальше мне просто нет смысла.
Первый раз я увидел ее в декабре. После басни Сергея Михалкова «Крот-бюрократ» конферансье, он же замдиректора клуба, объявил, подглядывая в бумажку:
— А сейчас сотрудница планового отдела завода Ильича Мария Боголюбова споет песню «Голубка». Слова Болотина и Сикорской, музыка Ирадье.
На сцену, краснея от смущения, вышла женщина в вязаном свитере и с красными бусами на шее. Аккордеонист сел на табуретку, вопросительно посмотрел на певицу. Та кивнула в ответ. Пальцы застучали по пожелтевшим костяным клавишам трофейного аккордеона вступление. Женщина немного замешкалась в начале, но тут же догнала аккомпанемент:
Голос у нее был не очень сильный, но красивый, чуть с хрипотцой. Она так старательно пропевала текст, что зал притих. До этого, узнав, что вместо кино будет концерт, мы хотели уйти. Но после первого куплета мне захотелось остаться в этом зальчике.
пела она, и я явственно представлял голубое море, солнце, парусник, себя на палубе, чаек и, конечно, голубку, которая садилась на мою ладонь. От мелодии, которую я уже слышал по радио, хотелось плакать. Аккорды песни и особенно растянутость слов: «...любовь моя-а-а-а...», словно проникали внутрь. Я быстро вытер слезы и оглянулся, не видел ли кто-нибудь из друзей моей слабости.
Мы с пацанами и девчонками со двора в тот декабрь почти каждый день бегали в старинное здание САНИИРИ, что расшифровывалось как «Среднеазиатский научно-исследовательский институт ирригации». В этом здании, похожем на замок, до революции располагался «охотничий домик» для офицеров. В советские времена в институте обычно организовывали избирательный участок. Крыльцо украшалось кумачовыми лозунгами, плакатами, портретами кандидатов в депутаты Верховного Совета с подробными биографиями.
Обычно в начале вечера сухонький старичок из общества «Знание» читал лекцию о международном положении, в которой разоблачал американских империалистов, германских реваншистов в лице Конрада Аденауэра и ревизионистов типа предателя югославского народа Иосипа Броз Тито. Потом крутили кино. Киномеханик передвижки заправлял переносной проектор, выключал верхний свет, и волшебный луч вырывался на простыню экрана. И мы, затаив дыхание, неотрывно смотрели фильмы, преимущественно о гражданской войне или о героических разведчиках. Некоторые ленты мы смотрели по нескольку раз, и в том месте, где фашистский генерал поднимал бокал со словами «За победу!», мы хором отвечали из темного зала: «За НАШУ победу!»
Но сегодня вместо кино был концерт художественной самодеятельности. На улице было холодно и неуютно, а здесь топилась огромная изразцовая печь, и было приятно чувствовать подсобой мягкость старинных потертых кресел и разглядывать лепнину на темы охоты под сводами небольшого зала. Меньше месяца оставалось до денежной реформы и смены денег, четыре месяца до ликования от полета Юрия Гагарина в космос и три — до моего четырнадцатилетия. Уже кое-где висели транспаранты «С Новым, 1961 годом!», и я с волнением открывал для себя, что, если перевернуть эту магическую цифру, она снова станет — 1961!
Мария продолжала петь:
