Некоторые шли в летний кинотеатр, кто-то проходил дальше, в пивную «Островок», кто-то отправлялся в шахматный клуб, где играли в домино, шашки и шахматы; но многие ждали восьми часов вечера, когда на эстрадную площадку поднимался военный духовой оркестр. Это зрелище было совершенно бесплатным, и, наверное, поэтому все скамейки перед раковиной были загодя заняты. Музыканты в отглаженных парадных мундирах рассаживались на табуретках, расставляли никелированные пюпитры, с серьезными лицами листали ноты и продували свои блестящие золотом трубы. Разноголосица настраиваемых инструментов была своеобразным вступлением к концерту. Традиция шла наверняка еще с царских времен, поэтому часть репертуара обычно состояла из старинных маршей, вальсов и полонезов.
А сбоку от эстрады, в тени чахлых кустов боярышника, стоял человек в темной помятой рубашке с длинными рукавами, в брюках непонятного цвета и потертых дырчатых сандалиях на босу ногу. Трудно было определить его возраст, потому что он был худощав, даже костляв, на носу сидели очки-велосипед, а серые, зачесанные назад волосы блестели бриолином. Он приходил сюда каждый раз, когда выступал оркестр, и постоянная публика хорошо его знала. Он заранее отламывал прямую ивовую палочку, очищал ее от коры и, в ожидании начала концерта, присаживался на корточки, словно стараясь слиться с зеленью, спрятаться от многочисленных зрителей, которые всегда наблюдали за ним, посмеивались и показывали пальцами в его сторону, лузгая семечки и покуривая папиросы «Север».
На сцене зажигался полный свет, и выходил пожилой майор, дирижер оркестра. Он сдержанно кланялся и громко и четко (тогда не было привычных микрофонов) объявлял: «Выступаетдуховой оркестр Туркестанского военного округа. „Амурские волны“. Вальс». Прищелкнув каблуками начищенных сапог, он оборачивался, строго оглядывал оркестр, постукивал палочкой по краю пюпитра и поднимал руки. На мгновение в воздухе повисала пауза.
И через секунду все пространство наполнялось звуками. Мягко вступали альты и трубы, хрипло пел фагот, ухали тубы, погромыхивал барабан, позванивали металлические тарелки и треугольники. Грустная гармония старинного вальса, казалось, проникала в самое сердце. А потом мелодия переходила на высокие ноты, и солировали уже черные флейты и серебряные пикколо...
А в тени, у облупленного кирпичного фундамента сцены, дирижировал человек в сандалиях. Он поднимался на носках, покачивался в такт музыке всем своим худым телом, волосы сбивались на лоб, а из-под очков по щекам текли слезы... И не от грусти или страдания, нет. Человек, забыв обо всем на свете, словно светился от счастья.
Большинство зрителей, особенно в первых рядах, смотрели не на оркестр, не на майора на сцене, а на этого тщедушного человека в кустах, на его то плавные, то судорожные движения. Белая палочка мелькала в тени, и странный дублер военного дирижера каким-то непонятным образом обострял восприятие вальса, делал его почти трагическим.
«Амурские волны» сменялись каким-нибудь «Маршем энтузиастов», а за ним плыл в воздухе полный невероятной грусти полонез Огинского. И снова звучали мелодии из советских фильмов, чардаши, па-де-грасы и фокстроты Цфасмана. А человек в кустах продолжал дирижировать, уже вовсе не замечая ироничных взглядов и перешептываний.
Обычно выступление духового оркестра заканчивалось маршем «Прощание славянки». Зрители знали об этом и поднимались. Человек делал свое последнее движение вместе с музыкантами и потом незаметно уходил, словно растворялся в темени кустов. Может быть, не хотел чувствовать на себе назойливое любопытство отдыхающих.
Прошло много лет. Я уходил служить в армию. На станции «Ташкент-Товарная» было многолюдно и суетно. Пели под гармошку пьяные компании, какая-то девушка плакала навзрыд, матери совали новобранцам пакеты с едой, вдоль обшарпанных вагонов с разбитыми стеклами стучали каблуками офицеры-«покупатели», сержанты грубыми голосами выкрикивали чьи-то фамилии. Провожавшие меня мама и жена тихо плакали. Мне было тоже грустно, но я держался, стараясь успокоить близких мне женщин, пытался даже шутить.
И вдруг совсем рядом зазвучал тот самый марш. «Прощание славянки»... Я почувствовал, как сжалось что-то в груди от этой мелодии, от звонкого минорного голоса флейты. «Ну вот, и ты заплакал!» — успокаивала меня мама, вытирая выступившие слезы. А жена ободряюще улыбнулась: «Все будет хорошо! Всего-то — один год!..»
Бог знает, отчего вдруг человек начинает плакать или, наоборот, смеяться. Есть, конечно, внешние причины. Но есть и что-то глубинное, что живет лишь в твоей памяти.
