В убежище покойного Василя стоял смрад — не продохнуть, но Раду неприятные запахи не оскорбляли и это наследственное. Еще его достопамятный отец мог спокойно обедать по соседству с полуразложившимися трупами и агонизирующими телами, не теряя аппетита. Даже наоборот — он ароматов крови и смерти легкие так сладко распирало… Чистый мед.
Включив тускловатую лампочку и поставив братьев на стреме, Раду приступил к скрупулезному исследованию помещения. Пожалуй, действительно, ничего интересного здесь нет. Наверное, и не было. Поэтому следующую шутливую речь он произнес чисто в воспитательных целях, не особо скрывая, что уже сменил гнев на милость:
— Вижу, вы изрядно позабавились. Ишь, все раскидали по сторонам, икебана прямо какая-то. Но никогда не надо сильно свинячить, это некрасиво. Вот пакетик, соберите туда все эти уши и губы и вручите их бывшему обладателю. И член не забудьте, небось переживает без него.
Раду вытащил из кармана пакет, где бравый суровый ковбой курил сигареты Мальборо и вручил Нику:
— Работай.
— А сердце туда же?
— Нет, его положи на тарелку — так красивше будет.
Скоро все части тела, кроме сердца, перекочевали с пыльного пола в пакет. Разжав пальцы Василя, Джике положил его в руки:
— Вот так. Словно из магазина запчастей…
Труп Ганина тоже не остался без внимания. Уже слегка разложившийся, кишащий какими-то червяками и личинками, слегка объеденный крысами, он, тем не менее, выдавал в его обладателе человека весьма заурядного и не особо сильного. К сожалению, рассмотреть возможные следы от укуса не удалось, ибо горло оказалось перебито и все в кровоподтеках, но кое-какие выводы Раду сделал:
(— и вот этот тип умудрился заполучить Ладонь моего брата? что-то здесь нечисто!)
Вот и все, больше здесь искать нечего. Но когда наша, далеко не святая, троица, собиралась уже покидать подвал, Москву осветили первые лучи благодатного солнца. Склоняясь к осени, природа может быть в последний раз баловала жителей столицы погожим и теплым утром. Раду недовольно отпрянул от люка, с сожалением пробормотав.
— Опоздали! Придется здесь до вечера торчать.
Кто никогда не донесет за деньги
Донесет из-за принципа или со страху
Но обязательно донесет.
Вечером 18 августа, продажный священник нетерпеливо крутил диск раздолбанного телефона-автомата, набирая номер 107 о/м. Сначала попал в роддом, потом напропалую занято, потом долго искали Малючкова, а в довершение томительного ожидания сообщили, что он на выезде и будет завтра. А может и не будет.
Следующее утро Григорий тоже намеревался встретить звонками оперу, но утро опередило и само встретило то ли бучей, то ли путчем. Батюшка разумно решил обождать, втайне надеясь, что кокнут мента-засранца в заварухе. Даже молился, но бог не услышал похотунчика. И в 11.00 23-го августа он уже сидел на обшарпанном стуле в не менее обшарпанном кабинете с портретами Ленина и Дзержинского и сбивчиво докладывал:
— Убил, говорит, друга ради дьявольской вещицы, и не будет мне покоя ни на земле, ни на небе. Помолись, товарищ священник, за душу убитого и мне подскажи, как грех замолить.
— Ну и…
— Ну, тут и доперло, что надо…
— Экие ты, однако, словечки гадостные употребляешь. Ну, Склифосовский. короче давай, ишь, размусоливает…
— Ну, пошли мы с ним недалече, где жертву схоронил, а сам все думаю: Как увижу тело, так и скручу бандюгу!
— И что же помешало подвигу?
— Мы к старому трехэтажному дому, там еще с другой стороны раньше химчистка была, стена глухая, окна и двери забыты досками. Под ногами — подозрительный люк, на висячий замок закрытый. Убивец подходит к нему, нагибается, ключ достает и говорит: Сейчас открою и полезем вниз, святой отец. Я тут в подвале живу, там и корешка схоронил. А в подвал я как полезу — толст слишком, если застряну, придется подъемным краном извлекать…
— Это точно, толст ты, батенька, как бочонок с дерьмом. Но, небось, зассало-заойкало? Очко заиграло?
— Да вот те крест…
— Не те, а вам, товарищ старший лейтенант, да и на хрен мне твой крест, мне звездочка нужна — маленькая, маленькая. Вот сюда!
С этими словами Малючков постучал по погонам:
— Усекаешь?
— Так точно!
— Во, молодец. Исправляешься.
— Стараюсь…
— Хорошо. Если из церкви выгонят, к нам в отделение пойдешь служить…
Далее последовала многозначительная пауза и опер добавил, давясь от смеха:
— Дворником…
Григорий не мог себе позволить хлопнуть дверью или перестать общаться с хамским опером или даже обидеться по настоящему. Но не надуться не мог, Малючков же примирительно похлопал его по плечу:
— Да ладно… Это я пошутил. Так пришел злодей к тебе через три дня, как договаривались?
— Нет, ждал его, да напрасно.
— Понятно. Место запомнил?
— Как дорогу в церковь.
— Ну, тогда и почапали. Чего резину тянуть?! И так сколько дней с этим путчем пропало.
— Что, и мне идти?
— Конечно!
— Божья матерь! — еле слышно прошептал Гриша, но опер расслышал, расслышал последнее слово.
— Ты что это мать поминаешь? Уж не мою ли?
У Гришкиного носа застыл матерый кулак:
