Он медленно шел по раскаленной мощеной улице какого-то странного города — вроде южного, но одновременно и сильно не похожего на Сочи или Гагры, где оперу раньше удавалось бывать в отпусках( раньше, когда чертовы кооператоры совсем не распоясались). Сначала шел один, а потом навстречу стало попадаться все больше и больше нищих в вонючих лохмотьях, калек и убогих. Некоторые из них сидели на кучах щебня по обочинам и ели какую-то омерзительную снедь из грязных узелков. Иногда они подходили к зловонным мусорным кучам, ловко выковыривая оттуда всякую дрянь крючковатыми палками. Периодически попадались слепцы, грозно громыхавшие деревянными башмаками, подбитыми гвоздями. Тяжело шаркали больные неведомым недугом с бледными отечными лицами и матерчатыми туфлями на опухших ногах. Скоро этих несчастных стало так много, что приходилось буквально продираться через них, ибо очень надо было дойти туда, откуда они пришли. Очень-очень.
(— вот бы их всех убить, чтобы под ногами не путались) — неожиданно для себя подумал опер и еще более неожиданно встречные прочли его мысли. Они начали кричать, брызгая слюной, стучать палками и грозиться. Пришлось перестать так думать. Толпа болтала на каком-то цыганском наречии, что-то обсуждая и азартно жестикулируя. Все, что разобрал Малючков — имя какого-то Эмиля, произносимое со злой усмешкой.
Внезапно люди исчезли или остались за спиной — опер предпочел не оглядываться. Справа потянулись унылые безжизненные дома с пыльными чахлыми деревцами, слева — двухметровый каменный забор. Булыжники мостовой трещали от нещадного солнца, не так давно прошедшего зенит, а под ногами валялись части домашних животных: свиные головы, бычьи внутренности, лошадиные копыта… Иногда попадалось коровье вымя, иногда — раздавленный индюк, иногда — безголовая туша с вывороченными кишками. От всего этого мяса шел столь жуткий смрад, что хотелось зажать ноздри. Один раз Малючков даже поскользнулся на лужице еще не засохшей крови и упал, ткнувшись носом в чьи-то вонючие потроха.
Скоро дорога расширилась и уперлась в площадь. Посредине возвышалась виселица, на которой болтался обезображенный труп:
(— наверное, базарный вор. вот как с этими негодяями надо разбираться)
Над трупом усердно трудились крикливые вороны, вырывая по кусочкам чуть протухшую плоть. Видимо, во время пыток, у висельника вырвали сердце и отрезали кисти обеих рук и все это добро положили на большое серебряное блюдце, причем сердце лежало в ладони левой кисти, покрытое кистью правой. Блюдо стояло рядом с виселицей и над ним роем кружились жирные зеленые мухи. Не каждый день их баловали подобным деликатесом!
На площади царили такие же мертвое тишина и безлюдье, как на последнем участке дороги. Лишь в отдалении гулко слышалось то ли мерное цоканье копыт, то ли скрежет ногтей по камням. Скорее, последнее, ибо откуда-то из полуденного марева появились три огромных кота. Гнусно мурлыкая и облизываясь, словно после обеда новорожденными мышатами, они направились к сочному «гамбургеру» из мертвечины. Двум совершенно одинаковым черным муркам полагались кисти рук, а их главарю, на шее которого, словно амулет, «висело» белое пятно — сердце висельника. В этом распределении благ Малючков почему-то не сомневался.
Коты мягко, почти невесомо, продвигались к блюдцу и в них опер неожиданно узнал вчерашних «гостей» бомбоубежища. Но вовсе не поэтому пупырышки застряли под кожей, когда холодок крупной дробью пытался «пробить» позвоночник, вовсе не поэтому мурашки плотно покрыли тело, как веснушки на солнце покрывают лицо рыжей девчонки. Не поэтому.
Коты на площади совершенно не отбрасывали тени в лучах полуденного солнца, и в этом не оставалось никаких сомнений. А разве не страшен тот, кто не имеет тени?! Но это разные коты? Едва ли, вторая такая кошачья своры — это уж слишком!
Дойдя до заветного блюдца, кошачий главарь мягко остановился, подслеповато осмотрелся по сторонам и пробормотал на человеческом языке:
— А зачем нам питаться всякой падалью и трупятиной, когда такой свежачок рядом простаивает?
Разумно. Две здоровые кошатины, как по команде, вожделенно и плотоядно уставились на Малючкова, и вторая волна холода начала двигаться в обратном направлении — от переносицы к пяткам. Там, где волны встретились, начался ступор.
