Вилли Беккер всегда был странным мальчиком. С самого раннего детства.
Может быть, за это отец ненавидел и презирал его? Может быть за это же — он ненавидел и презирал его мать? За то, что родила ему неправильного ребенка? Сам Мартин Беккер в детстве был совсем не таким, — он был горластым и шумным, а Эрика… она всегда была странной, полудохлой, как снулая рыба, и все время как будто немного не от мира сего. И мальчишку родила такого же! Урода…
Когда другие мальчишки бегали, орали и дрались, Вилли сидел дома, выполнял домашние задания или клеил из дерева самолеты и корабли. Он не был самодостаточным или нелюдимым, ему тоже хотелось орать и бегать — даже драться. Но драться так, как дрались другие, один на один, честно. Пусть будет больно, пусть даже до крови: если такова плата за то, чтобы мальчишки приняли его в свою компанию, он готов был пойти и на это, но почему-то не получалось. Никто ему такого не предлагал.
Он не был самым маленьким, не был самым хилым, и уродливым не был, но почему-то мальчишки презирали и ненавидели его, они сторонились его и не готовы были принять от него те жертвы, которые он хотел им принести. Они кидались в него камнями или гнилыми помидорами, похищали его школьную сумку, после чего Вилли находил свои тетрадки в грязных лужах, они лупили его всем скопом, если встречали случайно на улице.
Они называли его мокрицей или крысенышем. Чаще всего Вилли жалко улыбался, выслушивая оскорбления, чаще всего он просто стоял и смотрел на то, как сорвав с вешалки его пальто, мальчишки со смехом топтали его ногами, он не мог сказать ни слова, он не мог закричать и броситься на них, не мог размахнуться и ударить в особенно ненавистное лицо. Хотел, очень хотел — но не мог! Страх стальными тисками сжимал живот, закручивая в тугой узел солнечное сплетение, заставляя сутулиться и плакать, заставляя руки предательски трястись. Преодолеть этот страх, сделать хоть что-то было выше сил маленького Вилли. Просто выше сил.
Когда он являлся домой — весь в синяках, перепачканный, зареванный и несчастный, отец приходил в бешенство и добавляя ему от себя. Лицо отца багровело, его искажали презрение и отвращение, а глаза наливались кровью.
В лучшем случае, отец просто махал на него рукой.
— Когда уж ты сдохнешь, заморыш? — цедил он сквозь зубы, — Уйди… Уйди, чтобы я не видел тебя! А то я сам тебя убью…
В худшем случае, он пытался его воспитывать.
Воспитывать в своем жалком отродье мужество и храбрость.
Чаще всего это случалось в конце рабочей недели, когда отец возвращался из пивнушки, здорово набравшись. Опьянение способствовало то ли оптимизму, то ли садизму, и для Вили наступали по-настоящему кошмарные вечера и еще более кошмарные ночи.
Отец бил больнее, чем мальчишки, и унижать умел качественнее и профессиональней. Он раскладывал его на диване в гостиной и лупил ремнем до тех пор, пока Вилли не терял сознания и только потом останавливался, — убить его он все-таки не решался, должно быть боялся ответственности. В конце концов Вилли, осознав что к чему, перестал плакать и просить пощады, поняв, что мольбы действуют на отца точно так же, как и на школьных хулиганов, только еще больше распаляя его. Вилли понимал, что если хочет спастись, то должен терпеть и молчать. И он научился — терпеть и молчать, и отец быстрее оставлял его в покое, довольный, что уроки не проходят даром.
— Я буду бить тебя, пока ты не научишься защищаться, — говорил он, — Пока ты не научишься отвечать своим обидчикам ударом на удар. Я сделаю из тебя мужчину.
В конце концов отец добился своего.
Доведенный до отчаяния домашними побоями, Вилли решился на сопротивление. Это не было осознанный шагом или приступом храбрости, это был скорее выбор меньшего зла. Меньшего ужаса. И меньшей боли. Когда скучающие одноклассники после уроков решили в очередной раз поколотить его, Вилли не стал дожидаться пока ему наставят синяков, он схватил стул и со всего размаху ударил им по лицу своего главного обидчика Толстого Мэнни, который подошел к нему ближе всех. Мэнни упал на пол с разбитой головой, остальные застыли на месте, разинув рты от изумления и ужаса, а потом с громкими воплями побежали звать учителя.
Вилли стоял над поверженным врагом, держа в руках стул и глядя на то, как вокруг головы Толстого Мэнни расплывается лужа крови. Его трясло от страха и восторга. Он боялся наказания, очень боялся, он понимал, что надо бы сбежать, но не мог оторвать взгляд от расквашенной вопящей физиономии Мэнни, от его слез, это зрелище было несказанно приятным.
Потом на него орали. Потом его волокли в участок. Потом полицейский отвел его домой и долго беседовал о чем-то с отцом. Вилли пребывал как будто в тумане, перед его глазами постоянно всплывало окровавленное лицо Мэнни, и он думал о том, как многое отдал бы за то, чтобы еще раз повторить тот удар. Услышать короткий и тонкий вскрик своего недруга, увидеть его кровь, и то, как он падает, и страх на его лице.
