После каждого приступа он с новым нетерпением окунался в живописание, приносившее ему обновление и надежду. Так было даже после приступа, длившегося с конца февраля до начала апреля 1890 года. «Как только я ненадолго вышел в парк, ко мне вернулась вся ясность мысли и стремление работать. У меня больше идей, чем я когда-либо смогу высказать, но это не удручает меня. Мазки ложатся почти механически. Я воспринимаю это, как знак того, что я вновь приобрету уверенность, как только попаду на север и избавлюсь от своего нынешнего окружения и обстоятельств…» (630, 513), писал он уже в конце пребывания в Сен-Реми. В ознаменование своей мечты, побуждаемый ностальгией по Северу, он пишет пейзажи с изображением островерхих хижин, сбившихся в маленькие деревушки, точь-в-точь, как в Голландии («Хижины. Воспоминание о Севере», F673, Швейцария, частное собрание; «Хижины с соломенными крышами на солнце. Воспоминание о Севере», F674, Мерион, Пенсильвания, вклад Барна; «Зимний пейзаж. Воспоминание о Севере», F675, Амстердам, музей Ван Гога).
Это вызванные силой любви и воображения образы лучезарных детских воспоминаний: «О, Иерусалим, Иерусалим, или, лучше, — о, Зюндерт, Зюндерт» — восклицал он в одном из писем. Но мазки его извиваются, линии змеятся и множатся, как в лихорадке, а мирный облик «голландской» деревушки мерцает и тлеет, подобно догорающему пепелищу, еще озаряемому редкими всполохами огня.
Один из авторов, писавших о Ван Гоге, заметил, что в пейзаже, сделанном во время начавшегося приступа (F675) «кипарисы, как пламя, и дома, как бы готовые загореться, кажутся одновременно погруженными под снег. Ван Гог символически смешивает Север и Юг в этом невероятном воспоминании» 19. X. Хофштеттер считает такие картины воспоминаний характерным способом символического переживания и истолкования действительности в моменты кризисных состояний 20.
Одной из существенных сторон этой программы «утешительного» живописания является особенность, которую можно было бы определить, как повторение пройденных жизненных и творческих циклов.
Мы уже говорили о теме «воспоминаний о Севере». В многочисленных рисунках Ван Гог возвращается к крестьянским жанрам, которыми он был увлечен в Нюэнене. Он рисует голландские деревушки, занесенные снегом, с типично брабантской парочкой, напоминающей его героев нюэненского периода («Пара под руку зимой», F1585 recto, Амстердам, музей Ван Гога). Вновь его занимают сцены крестьянских трапез в характерно голландских интерьерах с камином и тарелками на стене («Интерьер хижины с крестьянами за столом», F1585 verso, Амстердам, музей Ван Гога; «Крестьяне за едой», Р1588, там же; «Крестьянский интерьер с тремя фигурами», F1589 verso, там же, и многие другие), крестьяне, группами и целыми вереницами бредущие по заснеженным деревням («Зимний пейзаж с крестьянами на дороге», F1591recto; «Зимний пейзаж с множеством фигур», F1592 recto, оба Амстердам, музей Ван Гога), крестьяне среди полей, копающие, сеющие, несущие лопаты, везущие тачки и т. п., - одним словом, сюжеты, уносившие его в Голландию. Некоторые листы, полностью заполненные этюдом какой-нибудь копающей фигуры, выдают эту почти маниакальную погруженность Ван Гога в свое прошлое («Этюды работающих крестьян: сеятеля и копающего», F1649 recto, местонахождение неизвестно, и др.).
«Рецидив» Нюэнена выражается даже в смене материала: тростниковое перо, которым он так блистательно орудовал в Арле, уступает место черному карандашу, графиту, перу и туши, а арльская манера точки-тире круглящейся, как завиток, линии. Только теперь это не длинные, обводящие форму непрерывным крутым движением линии, а прерывисто спиральные штрихи, дробящиеся и струящиеся из-под его руки в своеобразно лихорадочном ритме. Такие же движения кисти в его живописных работах создают «пламенеющие» фактуры.
