нам, погрязшим в унынии: «Спасение не здесь. Встаньте, идите вперед и не ищите жизни среди
мертвецов».
Но коль скоро слову, устному или письменному, суждено и впредь быть светочем мира,
мы вправе и обязаны признать, что живем во времена, когда такое слово должно быть во что бы
то ни стало произнесено или начертано, если мы хотим найти некое великое и благое,
самобытное и мощное начало, которое способно революционизировать общество и которое мы
с чистой совестью могли бы уподобить революционной идее древнего христианства.
Я лично очень рад, что вчитывался в Библию гораздо внимательнее, чем большинство
наших современников: мне становится легче при мысли о том, что когда-то существовали столь
высокие идеи. Но именно потому, что я нахожу старое таким прекрасным, я должен a plus forte
raison 1 считать прекрасным и новое. Говорю a plus forte raison по той простой причине, что
действовать мы можем только в настоящем: ведь прошлое, равно как и будущее, затрагивает
нас лишь косвенно.
l С тем большим основанием (франц.).
Нового в моей собственной жизни мало, если не считать того, что я быстро превращаюсь
в старикашку – сморщенного, бородатого, беззубого и т. д. Но какое все это имеет значение? У
меня грязное и тяжелое ремесло: я – живописец.
Будь я иным человеком, я избрал бы себе в жизни другое дело; но раз уж я таков, каков
есть, я часто занимаюсь живописью не без удовольствия и за дымкой времени уже провижу те
дни, когда научусь писать картины, в которых будет и молодость и свежесть, хотя сам я давно
их утратил.
Не будь рядом со мной Тео, я никогда не имел бы того, на что имею право; но я знаю,
что он мне друг, а поэтому верю в будущий успех и даю волю своим мечтам.
Собираюсь при первой же возможности временно перебраться на юг: цвет там ярче и
солнца больше. Но самое заветное мое желание научиться писать портреты. Впрочем, все это
пустяки.
Возвращаясь еще раз к твоему наброску, скажу вот что: по-моему, даже для
собственного утешения очень трудно уверовать самому или внушить другим веру в то, что
существуют неземные силы, которые якобы вмешиваются в наши дела, помогая нам и утешая
нас. Провидение – вещь весьма сомнительная, и я клятвенно заверяю тебя, что решительно не
знаю, на что мне вера в него. Кроме того, твоему наброску свойственна известная
сентиментальность, а форма его опять-таки наводит на мысль о вышеупомянутых россказнях
насчет провидения, россказнях, которые столь часто не выдерживают критики и вызывают
столь много возражений.
Особенно сильно меня тревожат твои рассуждения о том, что тебе надо учиться, коль
скоро ты хочешь писать. Нет, милая сестренка, увлекайся танцами, влюбляйся в клерков,
нотариусов, офицеров – в одного или нескольких сразу, словом, делай любые глупости, только
не пытайся чему-нибудь выучиться в нашей Голландии. Такая попытка приведет лишь к тому,
что ты отупеешь. И чтобы я больше об этом не слышал!
Что касается меня, то я продолжаю предаваться самым нелепым и не очень благовидным
любовным похождениям, которые обычно кончаются тем, что я выхожу из них помятым и
пристыженным. И все-таки, думается мне, я поступаю правильно: ведь в прошлые,
безвозвратные годы, когда мне как раз и следовало любить, я был с головой погружен в разные
религиозные и социальные увлечения, а искусство казалось мне чем-то гораздо более святым,
нежели сейчас.
И вот я спрашиваю себя, так ли уж святы религия, искусство, идеалы справедливости?
Очень может быть, что люди, которые целиком поглощены любовью, заняты, в сущности,
гораздо более серьезным и святым делом, чем тот, кто приносит свою любовь и сердце в жертву
идее. В любом случае бесспорно одно: чтобы сочинить книгу, совершить поступок, написать
картину, в которых чувствовалась бы жизнь, нужно самому быть живым человеком.
Следовательно, и для тебя – если только ты всерьез хочешь двигаться вперед – учение
должно быть делом второстепенным. Короче говоря, по мере сил наслаждайся жизнью, как
можно больше развлекайся и всегда помни, что от искусства в наши дни требуется нечто
исключительно живое, сильное по цвету, напряженное. Поэтому старайся набраться сил и
здоровья, чтобы сделать свою жизнь как можно более напряженной. Это лучше всякого учения.
Ты очень порадуешь меня, если сообщишь, как дела у Марго Бегеман и что слышно у де
Гроотов. Чем закончилась вся эта история? Вышла ли Син за своего кузена? Жив ли ее ребенок?
О своей работе я такого мнения: лучшее из того, что я сделал, это, в конечном счете,
картина, которую я написал в Нюэнене, – крестьяне, едящие картофель. После нее у меня не
было возможности нанимать натурщиков, зато я успел глубже вникнуть в вопросы цвета.
Надеюсь, что позже, когда я смогу найти подходящие модели для своих фигур, я еще докажу,
что способен на кое-что получше, чем зеленые пейзажи и цветы.
В прошлом году я писал исключительно цветы, для того чтобы приучить себя к иной, не
серой шкале красок, а именно к розовым, мягким и живым зеленым, светло-голубым,
фиолетовым, желтым, оранжевым, насыщенным красным. И когда я летом работал над
пейзажами в Аньере, я уже чувствовал цвет более остро, чем раньше.
