довольно ограниченным и вымученным христианским мировоззрением действительно ждет
бессмертие, в которое она верит, то почему должны быть менее бессмертны чахоточные и
загнанные извозчичьи клячи вроде Делакруа или Гонкуров, умеющие мыслить гораздо шире?
Разумеется, то, что подобная туманная надежда рождается в самых пустых головах, –
только справедливо.
Но довольно об этом…
Врачи говорят нам, что не только Моисей, Магомет, Христос, Лютер, Бэньян, но и
Франс Хальс, Рембрандт, Делакруа, а заодно старые добрые женщины, ограниченные, как наша
мать, были сумасшедшими.
И тут встает серьезный вопрос, который следовало бы задать врачам: а кто же из людей
тогда нормален?
Быть может, вышибалы публичных домов – они ведь всегда правы? Вполне вероятно.
Что же тогда нам избрать? К счастью, выбора нет.
519
Послал тебе три больших и несколько маленьких рисунков, а также две литографии де
Лемюд.
Из трех больших самым лучшим я считаю крестьянский садик. Тот рисунок, где
подсолнечники, изображает палисадник перед местной баней; третий, более широкого формата,
сделан с того сада, который я избрал также для нескольких этюдов маслом.
Оранжевые, желтые, красные пятна цветов приобретают под голубым небом
необыкновенную яркость, а в прозрачном воздухе, в отличие от севера, щедро разлиты какие-то
неуловимые блаженство и нега.
Все ото вибрирует, как тот «Букет» Монтичелли, что висит у тебя. Злюсь на себя за то,
что не писал здесь цветов.
Невзирая на полсотни сделанных мной здесь рисунков и этюдов маслом, мне кажется,
что я до сих пор ровно ничего не написал.
Впрочем, я готов удовлетвориться хотя бы тем, что расчистил дорогу художникам
будущего, которые при едут работать на юг.
«Жатва», «Сад», «Сеятель» и обе марины представляют собой наброски с этюдов
маслом. Думаю, что мысль, выраженная в этих этюдах, хороша, но им не хватает четкости
мазка. Это лишний раз объясняет, почему мне теперь захотелось их нарисовать. Мне пришло в
голову написать также портрет маленького старика крестьянина, удивительно похожего лицом
на нашего отца. Правда, он вульгарнее его и смахивает на карикатуру.
Тем не менее я неколебимо решил изобразить его таким, как он есть, – простым
маленьким крестьянином.
Он обещал прийти, но потом объявил, что картина нужна ему самому, короче, что я
должен сделать две картины – одну для него, другую для себя. Я ответил «нет». Может быть,
он еще вернется.
Любопытно, знаком ли ты с работами де Лемюда?
Сейчас еще можно без труда раздобыть хорошие литографии Домье, репродукции
Делакруа, Декана, Диаза, Руссо, Дюпре и т. д., но скоро это кончится. Как бесконечно жаль, что
такое искусство начинает исчезать!
Почему мы, в отличие от врачей и механиков, не храним то, что имеем? Медицина и
техника дрожат над каждым сделанным в них открытием или изобретением, а вот мы в нашем
поганом искусстве ничего не бережем и все забываем.
Милле создал обобщенный образ крестьянина, а теперь? Конечно, существуют Лермит и
еще кое-кто, например Менье, но разве теперь мы научились лучше видеть крестьянина? Нет,
сделать его почти никому не удается.
Не ложится ли вина за это в известной мере на Париж и парижан, непостоянных и
неверных, как море?
В конце концов, ты кругом прав, призывая: «Пойдем себе спокойно своей дорогой и
будем работать для себя». Знаешь, как ни архисвято я чту импрессионизм, мне первому хочется
делать то, что умело делать предшествующее поколение – Делакруа, Милле, Руссо, Диаз,
Монтичелли, Изабе, Декан, Дюпре, Йонкинд, Зием, Израэльс, Менье и целая куча других: Коро,
Жак и т. д.
Ах, это умение сочетать форму и цвет! Мане близко, очень близко подошел к нему,
Курбе тоже. Я согласился бы десять лет не подавать признаков жизни и делать только этюды,
но зато потом написать одну-две картины с фигурами.
Это старый замысел, столь часто рекомендуемый и столь редко выполняемый.
Если рисунки, посланные тебе, чересчур жесткие, то это потому, что я сделал их так,
чтобы позднее воспользоваться ими как вспомогательным материалом при работе над
живописью.
Маленький крестьянский садик вертикального формата великолепен в натуре по
колориту: у георгинов цвет роскошного темного пурпура; двойной ряд цветов – розовых с
зеленью, с одной стороны, и оранжевых, почти без зелени, с другой. В центре – низкий белый
георгин и маленькое гранатовое дерево с ослепительно оранжевой листвой и зелено-желтыми
плодами. Почва – серая, высокие тростники – голубовато-зеленые, смоковницы –
изумрудные, небо – голубое, дома – белые с зелеными окнами и красными кровлями. Утром
они залиты солнцем, вечером утопают в тени, подчеркнутой и отбрасываемой смоковницами и
тростником. Вот бы Квоста или Жаннена сюда! Ведь для того, чтобы охватить все это, нужна
целая школа, нужно, чтобы художники – портретисты, жанристы, пейзажисты, анималисты –
вместе работали в одной местности, дополняя друг друга, как старые голландцы…
Здесь, даже в дни безденежья, есть одно преимущество перед севером – прекрасная
погода (мистраль – и тот ее не портит). Великолепное солнце, на котором иссох Вольтер,
