попивая свой кофе. Тут всюду невольно чувствуется что-то от Вольтера и Золя. Все тут так
живо – настоящий Ян Стен или Остаде!
Последние дни чувствую себя очень, очень хорошо. Надеюсь со временем стать
настоящим местным жителем.
У одного крестьянина я видел в саду резную деревянную статую женщины, когда-то
возвышавшуюся на носу испанского корабля. Она стояла в кипарисовой рощице и страшно
напоминала Монтичелли.
Ах, эти крестьянские сады с их большими красными великолепными провансальскими
розами, с их лозами и смоковницами! Как поэтично все это выглядит под могучим, всегда
ярким солнцем, несмотря на которое листва остается свежей я зеленой!..
Мой сосед и его жена (бакалейщики) до странности походят на чету Бюто.
Однако здесь ферма и кабак выглядят менее зловеще и драматично, чем на севере: зной
и т. д. делают нищету менее безысходной и удручающей.
520
Вскоре ты познакомишься со сьёром Пасьянс Эскалье, исконным крестьянином: прежде
он пас быков на Камарг, а теперь садовничает на одной из ферм Кро.
Сегодня отправлю тебе рисунок, сделанный с его портрета, а также набросок с портрета
почтальона Рулена.
Колорит портрета крестьянина не так темен, как в нюэненских «Едоках картофеля», но
такой цивилизованный парижанин, как Портье, опять ничего в нем не поймет. Ты – и то
изменился, а вот он остался прежним, а ведь ей-богу жаль, что в Париже так мало портретов
людей в сабо. Не думаю, что мой крестьянин повредит, скажем, твоему Лотреку. Более того,
смею предполагать, что по контрасту полотно Лотрека покажется еще более изысканным, а мой
холст выиграет от такого чужеродного соседства: выжженный и прокаленный ярким солнцем,
продутый всеми ветрами простор особенно разителен рядом с рисовой пудрой и шикарным
туалетом. Досадно все-таки, что у парижан нет вкуса к суровой грубости, к полотнам
Монтичелли, к равнинам, пахнущим полынью. Впрочем, не стоит отчаиваться только потому,
что твоя мечта не осуществляется.
Я чувствую, как покидает меня то, чему я научился в Париже, и как я возвращаюсь к
тем мыслям, которые пришли мне в голову, когда я жил в деревне и не знал импрессионистов.
И я не удивлюсь, если импрессионисты скоро начнут ругать мою работу, которая
оплодотворена скорее идеями Делакруа, чем их собственными.
Ведь вместо того чтобы пытаться точно изобразить то, что находится у меня перед
глазами, я использую цвет более произвольно, так, чтобы наиболее полно выразить себя.
Мы сейчас оставим теорию в покое, но предварительно я поясню свою мысль примером.
Допустим, мне хочется написать портрет моего друга-художника, у которого большие
замыслы и который работает так же естественно, как поет соловей, – такая уж у него натура.
Этот человек светловолос. И я хотел бы вложить в картину все свое восхищение, всю свою
любовь к нему.
Следовательно, для начала я пишу его со всей точностью, на какую способен. Но
полотно после этого еще но закончено. Чтобы завершить его, я становлюсь необузданным
колористом.
Я преувеличиваю светлые тона его белокурых волос, доходя до оранжевого, хрома,
бледно-лимонного.
Позади его головы я пишу не банальную стену убогой комнатушки, а бесконечность –
создаю простой, но максимально интенсивный и богатый синий фон, на какой я способен, и эта
нехитрая комбинация светящихся белокурых волос и богатого синего фона дает тот же эффект
таинственности, что звезда на темной лазури неба.
Точно тем же путем я шел и в портрете крестьянина, хотя в этом случае не стремился
передать таинственный блеск неяркой звезды в беспредельном просторе. Я просто представил
себе этого страшного человека в полуденном пекле жатвы, которого мне предстояло
изобразить. Отсюда – оранжевые мазки, ослепительные, как раскаленное железо; отсюда же –
тона старого золота, поблескивающего в сумерках.
И все-таки, дорогой мой брат, добрые люди увидят в таком преувеличении только
карикатуру.
Но что нам в том? Мы читали «Землю» и «Жерминаль»; поэтому, изображая
крестьянина, мы не можем не показать, что эти книги, в конце концов, срослись с нами, стали
частью нас.
Не знаю, сумею ли я написать почтальона так, как я его чувствую; подобно папаше
Танги, этот человек – революционер и, видимо, настоящий республиканец, потому что он
искренне презирает ту республику, которой так довольны мы, и вообще несколько сомневается
в самой идее республики, разочаровавшей его. Однажды я видел, как он пел «Марсельезу», и
передо мною ожил 89-й год – не тот, что наступает, а тот, что наступил 99 лет назад. В нем
было что-то в точности похожее на Делакруа, Домье, старых голландцев.
К сожалению, этого не передаст никакое позирование, а сделать картину без модели,
понимающей, чего от нее хотят, нельзя.
Признаюсь тебе, что последние дни были для меня исключительно трудными в
материальном отношении.
Как я ни стараюсь, жизнь здесь обходится не дешево – примерно во столько же, что и в
Париже, где на 5-6 франков в день еле сводишь концы с концами.
Если я нахожу модель, это немедленно отражается на моем бюджете. Но неважно – я
все равно буду гнуть свое.
Поэтому могу тебя заверить, что если ты случайно пришлешь мне больше денег, чем
