Когда стареешь, надо уметь отбросить все иллюзии и заранее все рассчитать, прежде чем
приниматься за дело.
В молодости веришь, что усердие и труд обеспечат тебя всем, что тебе нужно; в моем
возрасте в этом начинаешь сомневаться. Я уже писал Гогену в последнем письме, что если
работать, как Бугро, то можно рассчитывать на успех: публика ведь всегда одинакова – она
любит лишь то, что гладко и слащаво. Тому же, у кого более суровый талант, нечего
рассчитывать на плоды трудов своих: большинство тех, кто достаточно умен, чтобы понять и
полюбить работы импрессионистов, слишком бедны, чтобы покупать их. Но разве мы с Гогеном
будем из-за этого меньше работать? Нет. Однако нам придется заранее примириться с
бедностью и одиночеством. Поэтому, для начала, поселимся там, где жизнь всего дешевле. Если
же придет успех, если в один прекрасный день у нас окажутся развязаны руки – тем лучше.
Образ Бонграна-Юндта – вот что глубже всего волнует меня в «Творчестве» Золя.
Как верно он говорит: «Вы думаете, несчастные, что если художник пробился благодаря
таланту и завоевал известность, он может почить на лаврах? Напротив, вот теперь-то он и
должен создавать только первоклассные вещи. Сама известность понуждает его работать
особенно тщательно, тем более что возможность продать свой труд появляется все реже. При
малейшем проявлении слабости вся свора завистников накинется на него, и он утратит и свою
известность, и то кратковременное доверие, с каким взирает на него изменчивая и непостоянная
публика».
Карлейль выражается еще решительнее: «Как известно, светляки в Бразилии так ярки,
что дамы по вечерам прикалывают их шпильками к своей прическе. Слава, конечно, вещь
прекрасная, но для художника она то же самое, что шпилька для бедных насекомых.
Вам угодно преуспеть и блистать? А знаете ли вы, с чем это связано?»
Так вот, я боюсь успеха. Мне страшно подумать о похмелье, ожидающем
импрессионистов на следующий день после их победы: а вдруг те дни, которые кажутся нам
сейчас такими тяжелыми, станут для нас тогда «добрым старым временем»?
Мы с Гогеном обязаны все предусмотреть. Мы должны работать, должны иметь крышу
над головой, постель, словом, все необходимое, чтобы выдержать осаду, в которой нас держат
неудачи и которая продлится всю нашу жизнь… Короче, вот мой план: жить, как монахи или
отшельники, позволяя себе единственную страсть – работу и заранее отказавшись от
житейского довольства…
Будь я так же честолюбив, как оп, мы, вероятно, никогда не сумели бы ужиться. Но я не
придаю никакого значения моему личному успеху, процветанию. Мне важно лишь, чтобы
смелые начинания импрессионистов не оказались недолговечными, чтобы у художников были
кров и хлеб насущный. И я считаю преступлением есть этот хлеб в одиночку, когда на ту же
сумму могут прожить двое.
Если ты художник, тебя принимают либо за сумасшедшего, либо за богача; за чашку
молока с тебя дерут франк, за тартинку – два; а картины-то не продаются. Поэтому
необходимо объединиться, как делали когда-то на наших голландских пустошах монахи, по-
братски жившие одной жизнью. Я замечаю, что Гоген надеется на успех. Ему не обойтись без
Парижа – он не предвидит, что его ждет пожизненная нужда. Ты, надеюсь, понимаешь, что
при данных обстоятельствах мне совершенно безразлично, где жить – здесь или в другом
месте. Пусть Гоген делает глупость – он, вероятно, свое возьмет; кроме того, живя вдали от
Парижа, он счел бы себя осужденным на бездеятельность. Но мы-то с тобой должны сохранять
полное безразличие ко всему, что именуют успехом или неуспехом.
Я начал было подписывать свои картины, но тут же перестал – больно уж глупо это
выглядит.
На одной марине красуется огромная красная подпись – мне просто нужно было
оживить зеленые тона красной ноткой.
525 note 57
Оставляю у себя большой портрет почтальона; голову его, прилагаемую к настоящему
письму, я сделал за один сеанс.
Уметь отмахать такого парня за один сеанс – в этом-то и заключается моя сила,
дорогой брат. Если даже мне удастся в жизни поднять голову чуть повыше, я все равно буду
делать то же самое – пить с первым встречным и тут же его писать, причем не акварелью, а
маслом, и на манер Домье за один сеанс.
Напиши я сотню таких портретов, среди них, несомненно, было бы что-нибудь стоящее.
И таким образом я стал бы еще больше французом, самим собою и пьяницей. Это ужасно
соблазняет меня – не пьянство, а вот такое беспутство в живописи.
Разве, работая так, я терял бы как человек то, что приобретаю как художник? Будь я
твердо уверен, что нет, я был бы одержимым и знаменитым. Сейчас, видишь ли, я отнюдь не
знаменит и не настолько горю жаждой славы, чтобы лезть из-за нее на стену. Предпочитаю
дожидаться нового поколения, которое сделает в портрете то, что Клод Моне сделал в пейзаже
– богатом и смелом пейзаже в духе Ги де Мопассана.
Я понимаю, что сам я – не из таких людей, но разве Флобер и Бальзак не создали Золя и
Мопассана? Итак, да здравствует грядущее поколение, а не мы! Ты достаточно разбираешься в
живописи, чтобы заметить и оценить то, что, может быть, есть во мне оригинального, и чтобы
