Обе стороны делают ошибки, которые, если их не исправить, испортят все».
Издатели, говорит Херкомер, требуют вещей, бьющих на эффект: «Верный и
добросовестный рисунок больше никому не нужен, самые совершенные рисунки больше не
находят сбыта; требуется одно – броская картинка, заполняющая свободный угол страницы.
Издатели заявляют, что публика требует изображения текущих событий и
удовлетворена, если они воспроизведены правильно и занимательно, а до художественных
качеств работы ей нет дела. Но я не верю таким заявлениям издателей.
Единственное, что более или менее извиняет их, это нехватка хороших рисовальщиков».
Потом Херкомер переходит к художникам и говорит, как он сожалеет о том, что в наши
дни красота оттиска зависит не столько от рисовальщика, сколько от гравера. Он призывает
художников не допускать такого положения, рисовать строго и энергично, чтобы гравер
оставался тем, кем он и должен быть – выразителем мыслей и чувств рисовальщика, а не
хозяином работы.
Затем следует заключение – настоятельный призыв всегда вкладывать в работу всю
душу и не позволять себе ни малейшей слабости. В словах Херкомера звучит нотка упрека; не
без грусти и как бы протестуя против нестерпимого для него всеобщего равнодушия, он
замечает: «Публика, искусство дает тебе бесконечное наслаждение и полезное назидание. Оно в
полном смысле слова делается для тебя. Настаивай поэтому на хорошей работе, и можешь быть
уверена, получишь ее», – заключает он.
Вся речь – поразительно здравая, сильная, честная. Ораторская манера Херкомера
производит на меня такое же глубокое впечатление, как некоторые письма Милле. Она
вдохновляет меня, и сердце мое радуется, когда я слышу, как кто-нибудь говорит таким
образом.
А знаешь, ужасно жаль, что сейчас проявляется так мало интереса к тому искусству,
которое лучше всех остальных может служить широкой публике. Если бы художники
объединились для того, чтобы их работа (которая, в конце концов, делается для народа, – я, по
крайней мере, считаю, что таково высочайшее, благороднейшее призвание каждого художника)
действительно попадала в руки народа и была доступна каждому, это могло бы дать те же
результаты, которых достиг «Graphie» в первые годы своего существования.
В этом году Нейхейс, ван дер Вельден и несколько других художников делали рисунки
для ежемесячного журнала «de Zwaluw», который стоит 7,5 сентов. Среди этих рисунков есть
очень хорошие, однако большинство их сделано вяло (с точки зрения не замысла, а манеры, в
которой он воспроизводится), и я слышал, что этот журнал продержится не дольше, чем его
предшественники. А почему? Книготорговцы утверждают, что он не раскупается, и
сворачивают издание, вместо того чтобы всячески распространять его. Думаю, что и
художники, со своей стороны, принимают дело недостаточно близко к сердцу.
Ответ, который многие художники здесь в Голландии дают на вопрос: «Что такое
гравюра на дереве?» – таков: «Это вещи, которые можно найти в «Южноголландском кафе».
Таким образом, они приравнивают гравюры к наниткам, а тех, кто их делает, вероятно, относят
к числу пьяниц.
А что говорят торговцы? Предположим, я отнесу сотню набросков, которые мне удалось
собрать, к какому-нибудь торговцу; боюсь, что я услышу от него только одно: «Неужели вы
всерьез полагаете, что эти вещи имеют какую-нибудь продажную ценность?»
Моя любовь и мое уважение к великим рисовальщикам времен Гаварни, равно как и
нашего времени, возрастают тем больше, чем ближе я знакомлюсь с их работами и в
особенности чем чаще я сам пытаюсь зарисовывать кое-что из того, что каждый день вижу на
улицах.
Причина, по которой я ценю Херкомера, Филдса, Холла и других основателей «Graphic»,
причина, по которой они нравятся и будут нравиться мне больше, чем Гаварни и Домье,
заключается в том, что последние, бесспорно, смотрят на общество язвительным взглядом,
тогда как первые, подобно Милле, Бретону, де Гру, Израэльсу выбирают такие же правдивые
сюжеты, как Гаварни и Домье, но сообщают им более благородное и серьезное настроение.
Последнее, думается мне, нужно в особенности сохранять. Художник не обязан быть
священником или церковным старостой, но он безусловно должен относиться к людям с
сердечной теплотой, и я нахожу, например, в высшей степени благородной позицию «Graphic»,
который каждую зиму регулярно предпринимает какие-нибудь шаги для того, чтобы пробудить
сострадание к беднякам. Например, у меня есть оттиск Вудвилла, изображающий раздачу
талонов на торф в Ирландии; оттиск Стениленда под названием «Помоги помогающим», где
изображены различные сцены в больнице, которой не хватает денег; «Рождество в сиротском
доме» Херкомера; «Бездомные и голодные» Филдса и т. д. Я люблю их больше, чем рисунки
Бертолля или ему подобных для журнала «Vie Elegante» и прочих элегантных изданий.
Возможно, ты сочтешь мое письмо скучным, но что поделаешь – все это вновь ожило в
моей памяти. Я собрал и рассортировал сотню своих этюдов, а кончив работу, с глубокой
грустью подумал: «К чему?» Но затем энергичные слова Херкомера, побуждающие не сдаваться
