также по поводу жалкого состояния моих живописных принадлежностей, которое лишает меня
возможности делать необходимейшие, полезнейшие вещи так, как их, по существу, следует
делать. Ведь я с самого начала нашел здесь столько красивого, что если бы мог себе это
позволить, послал бы за своими вещами в Гаагу, приспособил бы чердак под мастерскую
(расширив окно) или подыскал бы себе новое помещение, а также пополнил бы и обновил свой
живописный инвентарь.
Я хотел бы иметь возможность проделать все это с величайшей тщательностью, и, если
бы мне кто-нибудь помог, самые мои большие огорчения отпали бы сами собой. Но раз я
покамест не нахожу никого, кто поверил бы мне, любые мои новые расходы неизбежно лягут на
твои плечи. Вот круг, в котором вращаются мои мысли и из которого я не вижу никакого
выхода…
Что мне еще сказать? Иногда мысли мои принимают такое направление: я работал,
экономил и все же не избежал долгов; я был верен женщине и все же вынужден был покинуть
ее; я ненавидел интриги и все же не завоевал доверия окружающих и ничего не имею за душой.
Не думай, что я мало ценю твою неизменную помощь, – напротив; но я часто задаю себе
вопрос, не должен ли я сказать тебе: «Предоставь меня судьбе – тут уж ничего не поделаешь;
тяжесть, лежащая на тебе, слишком велика для одного человека, а получить помощь с моей
стороны нет никаких шансов. Разве это не достаточное доказательство того, что нам следует
сдаться?»…
Что делать? Станет мне со временем лучше или хуже? Я этого не знаю, но не могу
отделаться от чувства безмерной грусти.
У всех бывают черные дни,
Дни сумрачной непогоды.
Все это так и не может быть иначе; весь вопрос в том, не слишком ли велико бывает
подчас количество черных и сумрачных дней!
И все-таки я снова писал с модели в сарае с очень скверным светом. Что ж, я не
отказываюсь делать все, что в моих силах, но могу ли я при данных условиях сделать то, что
необходимо?
330 Ньив-Амстердам
На этот раз лишу тебе из самого дальнего уголка Дренте, куда прибыл после
нескончаемого путешествия на барже через всю равнину. Не вижу никакой возможности
описать тебе как следует эту местность – у меня не хватает слов. Представь себе просто берега
канала, как растянувшиеся на целые мили пейзажи Мишеля или Т. Руссо, ван Гойена или
Конинка.
Плоские планы или полосы различного цвета, делающиеся все уже и уже по мере
приближения к горизонту и подчеркнутые то здесь, то там навесами для торфа, или маленькой
фермой, или несколькими тощими березами, тополями, дубами. Повсюду груды торфа, мимо
постоянно проходят барки, груженные торфом или камышом с болот. Там и сям худые коровы
необычного цвета, отары овец, свиньи.
Фигуры, время от времени возникающие на равнине, отличаются по большей части ярко
выраженным своеобразием, а иногда и подлинным очарованием; я нарисовал, в частности,
женщину на барке с крепом на чепце – она была в трауре, а также мать с ребенком – у матери
на голове лиловый платок. Здесь много типов Остаде – физиономии, напоминающие свиней
или ворон, но время от времени попадается фигурка, которая выглядит, как лилия среди
чертополоха. В общем, я очень доволен своим путешествием, потому что полон новых
впечатлений.
Вечер в степи был невыразимо прекрасен. В одном из альбомов Бетцеля есть лист
Добиньи, передающий точно такой же эффект. Воздух неописуемо нежного лиловато-белого
цвета, облака не кудрявые, а плотные и покрывающие все небо, и в них более или менее яркие
пятна фиолетового, серого, белого и разрывы, сквозь которые просвечивает голубизна. На
горизонте сверкающая красная черта, под нею очень темная полоса коричневой торфяной
равнины, и на фоне ослепительной красной черты ряд маленьких хижин с низкими крышами.
Вечером на этой равнине можно довольно часто наблюдать эффекты, которые англичане
называют «weird» 1 или «quaint». 2 Донкихотские мельницы и странные громады подъемных
мостов вырисовываются фантастическими силуэтами на фоне вибрирующего вечернего
воздуха.
В сумерках, когда из окон падает свет, который отражается в воде или в слякоти и
лужах, такая деревня выглядит иногда очень приветливо.
Перед отъездом из Хогевена я написал там несколько этюдов, в том числе ферму с
замшелой крышей. Дело в том, что я заказал краски у Фурне 3 и получил их, так как пришел к
той же мысли, которую ты выразил в своем письме: мое настроение переменится лишь при
условии, что я погружусь в работу и, так сказать, растворюсь в ней; теперь оно уже значительно
улучшилось.
Однако по временам, в такие же точно минуты, в какие ты подумываешь, не уехать ли
тебе в Америку, меня подмывает добровольно завербоваться в ост-индскую армию. О, эти
проклятые, мрачные минуты, когда чувствуешь себя таким подавленным!
1 Таинственный, сверхъестественный (англ.).
2 Причудливый (англ.).
3 Парижский торговец красками.
Как мне хочется, чтобы ты взглянул на молчаливые топи, которые я вижу из своего
окна: такое зрелище успокаивает и располагает к вере, невозмутимости и спокойной работе!
332 Ньив-Амстердам
Ты писал мне о Либермане: по твоим словам, его палитра состоит из шиферно-серых
