ее испорчен, но надеялся, что она исправится; теперь же, когда я больше ее не вижу и
размышляю обо всем, что я замечал за ней, мне все больше и больше кажется, что она зашла
слишком далеко, для того чтобы исправиться. Но это лишь усиливает мою жалость к ней, и мне
становится грустно из-за того, что я бессилен чем-нибудь помочь.
Тео, когда я встречаю в степи такую же несчастную женщину с ребенком на руках или у
груди, глаза мои становятся влажными, потому что в каждом подобном создании я вижу
Христину, причем слабость и неопрятность лишь усиливают это сходство.
Я знаю, что Христина – плохая; что я был вправе поступить так, как поступил; что я не
мог оставаться с нею; что я действительно не мог взять ее с собой; что все, сделанное мною,
было, если хочешь, разумно, мудро и т. д., и, несмотря на все это, у меня сердце
переворачивается, когда я вижу такое жалкое, больное лихорадкой, несчастное существо. Как
много все-таки печального в жизни!
325
Здесь, куда ни пойдешь, повсюду красиво. Степь необозрима, не то что в Брабанте, по
крайней мере около Зюндерта или Эттена; правда, в полдень, особенно когда светит солнце, она
немного монотонна, но именно это настроение, которое я несколько раз безуспешно пытался
передать, мне и не хочется упустить. Море тоже не всегда живописно, но такие моменты и
эффекты также следует наблюдать, если хочешь правильно представлять себе подлинный
характер ландшафта. У степи в этот жаркий полуденный час вид порою далеко не
привлекательный – она надоедлива, однообразна, утомительна, негостеприимна и враждебна,
как пустыня. Писать на таком пылающем свету и передавать исчезающую в бесконечности
перспективу – это такая штука, от которой начинает кружиться голова…
Вечером, когда сквозь сумерки движется жалкая маленькая фигурка и необъятная
выжженная солнцем земля темнеет на фоне нежных лиловатых тонов вечернего неба, от
которого ее отделяет на горизонте лишь последняя тоненькая темно-синяя полоска, эта
надоедливая, однообразная местность становится такой же возвышенной, как картины Жюля
Дюпре. То же свойство присуще здесь и фигурам – крестьянам, женщинам: они не всегда
интересны, но, терпеливо присмотревшись к ним, неизменно открываешь в них нечто подобное
Милле.
326
Вначале у меня были здесь, в степи, кое-какие неприятности с моделями: люди смеялись
надо мной, принимали меня за дурачка, и я не мог закончить начатые этюды с фигурами из-за
того, что модели не хотели позировать, хоть я хорошо, во всяком случае, по местным условиям,
платил им.
Однако я не сдался, ограничил себя одним местом и одной семьей и располагаю теперь
старухой, девочкой и мужчиной, которые, надеюсь, согласятся мне позировать и впредь.
Я сделал несколько этюдов равнины, которые пришлю тебе, как только они высохнут, и
начал также несколько акварелей. Набросал я и несколько рисунков пером, потому что пером
можно передать такие подробности, которые немыслимы в этюдах маслом; вот почему, если,
конечно, позволяют обстоятельства, рекомендуется всегда делать два этюда: один,
выполненный исключительно в рисунке, – для композиции; другой – в цвете; таким путем
можно впоследствии оживить живописные этюды. Равнина великолепна: на ней встречаются
заболоченные луга, которые часто напоминают мне Т. Руссо.
Могу тебя заверить, что деревенский воздух и деревенская жизнь благотворно влияют на
мое здоровье. Ах, если бы эта несчастная женщина тоже могла наслаждаться природой!
Здравый смысл ясно подсказывает мне, что при данных обстоятельствах это невозможно, и тем
не менее я думаю о ней с глубоким сожалением.
328
Я испытываю потребность откровенно высказаться, поэтому не скрою от тебя, что меня
охватило чувство большой тревоги, подавленности, je ne sais quoi, вроде невыразимой
обескураженности и отчаяния. Если я не сумею хоть чем-то утешиться, это чувство станет
поистине невыносимым. Я близко принимаю к сердцу свойственное мне неумение ладить с
людьми – оно очень сильно огорчает меня, потому что от него в значительной мере зависят
мой успех и возможность дальнейшей работы.
Кроме того, тревога о судьбе этой женщины, моего бедного малыша и второго ее
ребенка камнем лежит у меня на сердце. Я по-прежнему хочу им помочь и не могу.
Настал такой момент, когда мне необходимы уважение, доверие, немножко тепла, но,
как видишь, доверием я не пользуюсь ни у кого.
Ты, разумеется, исключение, но именно потому, что все взвалено на твои плечи, я
особенно остро чувствую, как все кругом безнадежно и мрачно…
У нас стоят пасмурные, дождливые дни, и, когда я возвращаюсь на чердак, где
обосновался, все кажется мне удивительно грустным; даже свет, падающий через единственное
окно на пустой этюдник и кучу стертых, уже негодных кистей, – и тот удивительно грустен. К
счастью, во всем этом есть своя достаточно комическая сторона, которая позволяет не
разрыдаться, а напротив, от всего сердца посмеяться над собой. Однако все это в такой
огромной степени не соответствует моим планам и серьезности моей работы, что смех сразу же
обрывается…
Кроме того, в последние дни меня одолели мрачные мысли относительно будущего, а
