После того как Рей сообщил Винсенту, что «любит живопись», последний тут же стал уговаривать его стать коллекционером и предложил положить начало будущему собранию, подарив ему гравюру со знаменитого рембрандтовского гимна медицине – «Урока анатомии». Когда же Рей завел речь о трудностях начального этапа карьеры, Винсент уверил нового друга, что Тео будет рад помочь ему обзавестись нужными связями в Париже.
Винсент свел дружбу и с другими врачами – постарше званием. Как он сумел выяснить, один из них, парижанин, знал, кто такой Делакруа, и «был очень заинтересован импрессионизмом». «Надеюсь, я смогу поближе познакомиться с ним», – бодро писал Винсент. 5 января он привел в Желтый дом делегацию врачей, в числе которых был и Феликс Рей, чтобы показать свои картины. Там он пообещал сразу после освобождения из больницы написать портрет щеголеватого интерна – в доказательство того, что достиг психического равновесия, – и дал торжественную клятву вернуться в больницу и добровольно отдаться на попечение Рея «при первом же мало-мальски серьезном рецидиве».
Одно дело – отправить в отдаленную психиатрическую лечебницу буйнопомешанного протестанта-голландца. Даже Рею это казалось вполне уместным. Но обречь мыслящего, тонко чувствующего художника на жизнь среди сумасшедших из-за одного-единственного сомнительного инцидента? Как только сам Винсент выступил в свою защиту и начал спокойно и четко на приличном французском оспаривать необходимость госпитализации, что мог сделать Рей, кроме как отпустить его восвояси? «Счастлив сообщить Вам, что это перевозбуждение оказалось лишь временным. Твердо уверен, что через несколько дней он уже придет в себя», – написал Рей на обороте одного из писем Винсента.
Для подстраховки он устроил так, что 4 января Винсент смог на день сходить в Желтый дом в сопровождении Рулена, а до их прихода уборщица уничтожила следы беспорядка, оставшегося после рождественских буйств. Последовавший визит самого Рея позволил интерну не только посмотреть работы Ван Гога, но и лично оценить условия жизни пациента – в отсутствие членов семьи, готовых за ним присматривать, это была нелишняя предосторожность. У Рея могли быть сомнения, но, с одной стороны, его осаждал своими мольбами Винсент, а с другой – молчание Тео было уж слишком красноречивым. За неимением лучшего варианта Рей подписал документы на выписку.
Вернувшись домой, Винсент немедленно написал брату, изо всех сил пытаясь представить случившееся в менее мрачных красках. «Дорогой брат, я в полном
Теперь Винсент даже утверждал, будто отправился в больницу добровольно и что проведенные там несколько дней подействовали на него «весьма освежающе»: к нему вернулся аппетит, наладилось пищеварение, а потеря крови восполнилась. «Постарайся забыть свое печальное путешествие и мою болезнь», – твердил он. Куда бо́льшую покладистость Винсент проявлял теперь и в отношении своего искусства: «Если тебе нужны какие-либо из моих картин, я, разумеется, могу прислать их… Как бы то ни было, что касается „Независимых“, поступай так, как считаешь нужным ты сам и как будут действовать остальные».
Самые щедрые обещания, самые невероятные отговорки, любое искажение объективных фактов – Винсент был готов на все, лишь бы стереть память о прошлом. Он упорно делал вид, что они с Гогеном остались друзьями, жизнерадостно уверяя Тео (который явно знал, как все обстояло на самом деле), что Поль «в целом неплохо отдохнул за время пребывания здесь». Винсент воображал, будто после того, как они с Гогеном сумели справиться с трудностями совместного ведения хозяйства, их положительный опыт привлечет в Желтый дом и других художников.
