И все же новости из Арля препятствовали желанию Тео полностью отдаться своему счастью. «Я мечусь между надеждой и страхом», – признавался он. В первом отчете Рей характеризовал состояние Винсента вполне положительно, но со свойственным врачу бесстрастием и профессиональной осторожностью, которые не подразумевали эмоционального описания страданий пациента, – что наверняка было прекрасно известно Тео. В какой-то момент Рей, желая покорить столичный свет, настолько отвлекся от истории с Винсентом, что деликатно намекнул Тео о том, что не возражал бы, если б новый знакомый представил его парижскому обществу после получения докторского звания. Письма Рея были полны вежливых недомолвок («Крайне трудно дать однозначный ответ на все те вопросы, которые Вы мне задали»), но Тео, вероятно, не понял, что молодой интерн начал завоевывать доверие Винсента, а Винсент – контролировать сведения, которые тот сообщал брату о его здоровье.
Будучи в Арле, Тео принял предложение Жозефа Рулена (которого встретил, по-видимому, в больнице на Рождество) присматривать за Винсентом и сообщать о его состоянии в Париж. В письмах и на картинах старшего брата Рулен представал не только как модель, но как друг и авторитетный лидер местного общества. Само присутствие Рулена в больнице в праздничный день свидетельствовало о том, как он заботится о благополучии друга. Поэтому, когда Рулен, которому были хорошо знакомы изящные конверты преуспевающего парижского господина и прекрасно известна его щедрость в отношении брата, предложил Тео свои услуги, тот с радостью согласился и, несомненно, пообещал так или иначе компенсировать его усилия.
Но отчеты, которые Тео стал получать от своего информатора по возвращении в Париж, принесли не много пользы. Арльский почтальон оказался склонен к эффектному вымыслу, мелодраматическим преувеличениям, саморекламе и цветистым выражениям. «Хотел бы я иметь честь сообщить Вам об улучшении здоровья Вашего брата, – начиналось первое письмо, – но, увы, это не в моих силах». Рулен то сообщал, что Винсент находится при смерти, то уверял, что больной «совершенно выправился»; мучимый «ужасными припадками» накануне, на следующий день он вдруг оказывался «совсем здоровым». За неделю почтальон успел и поддержать предложение сдать Винсента в психиатрическую лечебницу, назвав это печальной необходимостью, и заклеймить вердикт врачей как немыслимый произвол.
К концу декабря, после нескольких отчетов Рулена, написанных совершенно в духе Тартарена, абсолютно растерянный Тео обратился за новостями о брате к незнакомому ему лично местному священнику Фредерику Салю, иногда неофициально проводившему службы для пациентов-протестантов в больничной часовне. Вероятно по рекомендации Феликса Рея, Тео договорился, чтобы сорокасемилетний священник регулярно навещал Винсента и держал Тео в курсе происходящего. Можно было рассчитывать, что говорливый и энергичный, как и положено протестантскому пастору в католическом Провансе, Саль будет исправно писать письма и как следует позаботится о больном. «Я приложу все усилия, чтобы сделать жизнь Вашего брата максимально терпимой».
Но сочувствие и оптимизм Саля принесли не больше прока, чем бахвальство Рулена. Отчеты священника также балансировали на грани смутных рассуждений о безумии, владевшем пациентом, и жизнерадостных обещаний неизбежного выздоровления. Тео требовался проницательный наблюдатель – вместо наблюдений Саль предлагал молитвы; Тео нуждался в поддержке – Саль укорял его в равнодушии и призывал чаще писать брату; судьба Винсента зависела от тончайшего баланса науки и интуиции – Саль призывал уповать на помощь Всевышнего. Саль добросовестно информировал о сомнениях врачей и передавал возмущение подопечного угнетавшим его заключением, но сам избегал делать даже малейшие выводы.
Отсутствие достоверной информации и авторитетного совета приводило Тео в отчаяние. «Надежды мало. Если ему суждено уйти, так тому и быть», – писал он невесте. Рей день за днем уверял его в улучшении здоровья брата, но Тео по-прежнему в ужасе ждал телеграмму с вестью о смерти Винсента и в письмах отзывался о нем, словно о мертвом. «Я хотел, чтобы – близко или далеко – он всегда был для нас обоих тем же советчиком и братом, – делился он с Йоханной. – Теперь же, к нашему с тобой сожалению, эта надежда растаяла… Мы будем чтить его память».
Йоханна откликнулась на мрачный фатализм жениха суровым упреком: «Перестань думать о худшем». Однако и ей не удалось избежать того же тона: «Я была бы счастлива и горда, если бы Винсент пожелал стать и моим братом». Остальные члены семьи демонстрировали либо явное равнодушие, либо открытое облегчение. Большинство разделяли мнение матери о том, что Винсент обречен, а его смерть будет лучшим выходом. «Думаю, он всегда был безумен, и его и наши страдания – результат этого безумия», – подытожила Анна. («В моем окружении лишь Дега, Гоген и Андре [Бонгер] не разделяют этой точки зрения и все это время поддерживали меня», – писал Тео через неделю после катастрофы в Арле.)
