К 30 декабря тьма развеялась. Или это только почудилось. «Его состояние улучшилось, – писал Феликс Рей Тео ровно через неделю после того, как Винсент взял в руки бритву. – Думаю, его жизнь вне опасности, по крайней мере на данный момент». Придя в себя, Винсент обнаружил, что остался один и находится в заточении. «Отчего они держат меня здесь, словно преступника?» – возмущенно спрашивал он. Не имея ясных воспоминаний о случившемся, теперь он испытывал лишь вину. Один из посетителей сообщал: «Он замкнулся в абсолютном молчании, зарывается в свою постель и временами безмолвно плачет». Раздражение и стыд угрожали спровоцировать новый приступ безумия. По версии другого посетителя, Винсент выглядел «спокойным и здравомыслящим», но был настолько «потрясен и возмущен» своим положением («принуждаем к молчанию [и] совершенно лишен свободы»), что очередной приступ казался неизбежным. Винсент ежедневно яростно протестовал против содержания в больнице и отказывался сотрудничать со своими тюремщиками. «Когда он увидел, что я зашел к нему в палату, то сказал, что не хочет иметь со мной дела», – писал Феликс Рей.
Врачи только укреплялись в своем мнении: следующим шагом должна стать принудительная госпитализация. Во время самого тяжелого из приступов они выписали «заключение о наличии психического расстройства», где утверждалось, что Винсент страдает «общим делирием» и нуждается в «особом уходе» в одной из двух государственных психиатрических лечебниц Прованса – либо в Эксе, либо в Марселе. Даже Рей, казалось, изменил мнение под влиянием коллег. В письме к Тео он высказывался в пользу марсельской лечебницы, где сам недавно проходил практику. Будущее казалось определенным, если бы не внезапное возвращение Винсента из тьмы в конце декабря. Мысль о том, что придется и дальше оставаться бременем для брата, заставила Винсента яростно отстаивать свою свободу – он попросил почтальона Рулена вступиться за него перед руководством больницы. Но никакая демонстрация спокойствия и внутренней устойчивости, никакие обещания Рулена присмотреть за другом, ни даже почти залеченная рана на голове не могли убедить врачей отпустить пациента. Даже Рей – настроенный оптимистичнее остальных – боялся губительных последствий рецидива. Кроме всего прочего, процесс принудительной госпитализации уже был запущен.
В отчаянной попытке уладить конфликт Рей предложил Тео альтернативный вариант: «Не желаете ли разместить брата в лечебнице близ Парижа? Есть ли у Вас средства? Если так, можете прислать за ним».
Но Тео был занят другими делами. «Скажи, что нам следует делать согласно голландской традиции? – интересовался он у Йоханны в тот день, когда получил письмо доктора Рея. – Можно ведь уже рассылать объявления о помолвке?»
Младший Ван Гог вернулся в Париж на следующий день после Рождества с твердым намерением вернуть себе состояние идеального счастья, разрушенное поездкой в Арль. «Я думаю о тебе и так жажду быть с тобой», – писал он Йоханне. Всего за несколько часов до возвращения Тео его нареченная отбыла в Амстердам. Мысль о совместном будущем поддерживала Тео долгими, полными хлопот днями работы в галерее и бесконечными ночами в пустой квартире на улице Лепик. «Я так часто бросаю взгляды в тот угол моей комнаты, где мы вдвоем наслаждались безмятежным покоем. Когда же я смогу назвать тебя своей маленькой женушкой?»
Последовавшие тут же потоки поздравлений от друзей и родственников окончательно отвлекли Тео от краткого путешествия в параллельный мир. «Благослови Бог вашу будущую совместную жизнь. Для мамы знать, что ты больше не будешь одинок, – это как луч света», – писала сестра Лис на следующий день после возвращения брата из Арля. И лишь неясность будущего Винсента удерживала новоиспеченного жениха от немедленного отъезда в Голландию, где влюбленные воссоединились бы, как планировали накануне Рождества. «Я не стану откладывать свадьбу ни на один день – только если в этом возникнет абсолютная необходимость, – уверял Тео свою невесту. – Я так жажду быть с тобой». Тео Ван Гог готовился к новой жизни: печатал оповещения о помолвке, планировал ряд визитов к друзьям и присматривал новую квартиру – «место, где мы обустроим наше гнездышко».
