Во времена, когда древнекитайская империя заботилась о поддержании мира с агрессивными кочевыми племенами гуннов и других номадов на своей северо-западной границе, многим изящным, умным, образованным принцессам императорского дома Поднебесной приходилось отправляться в дальний путь через Заставу Нефритовых ворот к кибиткам племенных вождей кочевников, которым они были предназначены в супруги, и многочисленные сохранившиеся душераздирающие письма и стихи, написанные ими там, служат наглядным свидетельством душевных мук, испытываемых благородными девицами, принесенными в жертву интересам высокой политики. Аналогичная судьба ждала и Евдоксию-младшую, вынужденную жить в вандальском Карфагене среди суровых воинов, предававшихся в мирное время лишь радостям плоти, посвящая свой досуг вину, женщинам, колесничным бегам и иным цирковым зрелищам, откровенно презирая многое (если не все) из того, что она любила и ценила. Судьба Евдоксии была дополнительно отягощена еще и тем, что именно на время ее пребывания в Карфагене пришлась большая часть тех шокирующих нас по сей день жестокостей, из-за которых Гунерих вошел в историю как один из свирепейших гонителей христиан, второй Ирод или второй Нерон. Кристиан Куртуа, пожалуй, больше, чем все другие вандалисты, стремившийся защитить Гунериха от несправедливых, по его мнению, обвинений, возводимых на вандальского царя, понять его поведение и истолковать его в выгодном для спасения реноме сына Гейзериха свете, даже склонялся к мысли, что характер этого царя (как в свое время – характер императора Нерона) в последние годы или месяцы его жизни изменился к худшему под влиянием тяжелой (вероятно, венерической) болезни, что нашло свое выражение в явно патологических поступках и решениях.
Но всего этого явно недостаточно для убедительного объяснения и тем паче оправдания однозначно подтвержденных, во всех своих подробностях, многолетних гонений Гунериха на инаковерующих. Все источники, упоминающие Гунериха, изображают этого вандальского царя, правление которого было посвящено реализации идеи, вообще-то не входившей в круг его задач как государя, сущим деспотом. Религиозный фанатизм, всецело овладевший им, тем, кому подобало стоять НАД всеми религиями, исповедуемыми в его царстве, в качестве некоего высшего арбитра, не только отвлекал его от решения важных, насущных военно-политических задач, но и превратил его со временем в чудовище на троне (во всяком случае, в сознании многих современников, а уж тем более – потомков).
Первой жертвой религиозных гонений, начатых Гунерихом, были не православные христиане, а манихеи. В столетия, в которые молодое христианство укреплялось в своем учении и своих установлениях, отдельные, соперничавшие в его рамках, направления (которые мы сейчас привычно называем «сектами»), постоянно пополнялись неофитами и усиливались, приобретая не только чисто религиозное, но и все большее политическое значение. Пик волнений, вызванных еретиками-донатистами (не останавливавшимися даже перед убийством кафолических епископов), пришелся на довандальский период в истории Римской Африки. А вот манихеи стали притчей во языцех почти одновременно с вандальскими пришельцами. О силе манихейского влияния говорит уже тот широко известный факт, что даже Августин Аврелий, будущий епископ (Г)иппонский и Отец Церкви, не меньше девяти лет провел в духовном плену у манихеев (в качестве «слушателя»), несомненно, многому научившись у них, высокообразованных, непревзойденных мастеров логики и диалектики.
Манихейское учение, сложившееся к III в. в персидском Междуречье, привнесло в христианство немало элементов древних иранских верований. Манихеи полностью отвергали как Ветхий Завет, общий для иудеев и христиан, так и некоторые части чисто христианского Нового Завета. Августина привлекали в манихействе свойственный ему радикальный дуализм, вера в существование чистого Царства Света, противостоящего во всем нечистому Царству Мрака (или Тьмы), объясняющая существование в мире зла. Над поисками ответа на вопрос о происхождении зла в мире бился в описываемое время не один только Августин, но и многие другие церковные мыслители. Ибо радостный мир язычества не знал такого разделения. Он не предавал проклятию основные человеческие инстинкты – например, сексуальность. И потому не вселял в души верующих внутреннюю раздвоенность, постоянно мучившую самые сильные характеры именно в эпоху раннего христианства. Манихейство же, как казалось многим, давало ответ на этот принципиальный вопрос. Утверждая, что не Бог попускает злу существовать в сотворенном Им мире. Но зло, еще не полностью побежденное, имеет свой удел в мире, и потому с ним необходимо постоянно бороться.
