— Да, это лучше, чем та теплушка, но как нас сюда пустили?
— Располагайтесь, дорога дальняя. Мы с нынешнего дня сопровождающие ценный груз в осажденный Ленинград.
— Вангол, как это все вы делаете, как?
— В нужное время и в нужном месте я расскажу вам, — улыбнулся Вангол.
Гюнтер растерянно качал головой:
— Это какой-то заколдованный круг — в нужное время и в нужном месте… Вы что, сговорились? Это что, какой-то вселенский заговор?
— Конечно, Гюнтер… — расхохотался Вангол.
— Да, дерьмо полное… В какой камере этот лейтенант?
— В третьей.
— Что говорит?
— Ничего не говорит, вторые сутки допрашивают, а он молчит как рыба.
— Применяли?..
— Применяли. Без толку, молчит, подлец, глаза пялит и молчит.
— Да, дерьмо дело. А эта, тетка, чё?
— Тоже в камере.
— Ну?
— Та все свое и долдонит, заплатил червонцем царским жилец, а кто он такой, не знает, документы он ей казал, да она не запомнила, и примет не может толком назвать, только один из них лысый, и все.
— Выпустите ее, а завтра сам к ней домой иди и там спокойно допроси, нужен словесный портрет этих жильцов. Вернее, второго, лысого. По первому-то вроде как нарисовали. Понял?
— Так точно.
— А лейтенанта я сам допрошу еще раз.
Начальник отдела капитан Криворукое тяжело встал из-за стола, надел фуражку на выбритую до синевы голову и вышел в угодливо распахнутую перед ним старшиной Нефедовым дверь.
— Я в изолятор, к Суровцеву, — кинул он на ходу дежурному.
Тот позвонил по телефону:
— Там начальник идет, Суровцева допрашивать, как он?
Выслушав ответ, дежурный, мотнув головой, сплюнул на пол:
— Ну полная хрень! Чтобы Васька Суровцев — да враг?! Десять лет вместе под бандитскими пулями… десять лет… Нет, тут что-то не так!.. А, Нефедов… поди-ка сюда, старшина.
— Чего вам надо, товарищ старший лейтенант? — с неприязнью спросил Нефедов, подойдя вплотную к окну дежурки. Вокруг не было никого. Только он и лейтенант Дроздов, дежурный по отделу.
— А ты, старшина, мне не груби, мне просто знать хочется, как это ты Суровцева подставил…
— Да не подставлял я его, товарищ лейтенант, он сам, понимаете, сам отпустил вражеских шпионов! Я просто доложил о том, что я видел и слышал. Я принимал информацию по валюте и готовил донесение по Вектниной, а потом мы вместе, группой, выехали на задержание, застали вражину врасплох, тепленького, только бери под белы ручки… Тут старшой и выдал — всех нас вон из дома, поговорил о чем-то с ним, вышел и приказал возвращаться в отдел. Я к нему — что да как, а он как заорал на меня: «Выполняй приказ!» Ну, я и отступился. А когда в отделе он при мне приказал тетку ту отпустить, а монету золотую ей вернуть, тут я понял, что надо что-то делать. Вот и доложил… А чё я, идиот, он чё-то творит, а я потом рядом с ним к стенке? Чё он сейчас, ничё не объясняет? Чё молчит?
— Вот это и мне непонятно, — задумчиво проговорил Дроздов и уже спокойно спросил Нефедова: — Как вообще так могло произойти? Взял и отпустил?!
— Вот и я про то! Глаза у него какие-то неживые были…
— У кого?
— У Суровцева. Он как будто не видел нас, когда вышел от того мужика. Как заледенелый взгляд был. Взгляд у него и сейчас как неживой, его допрашивают, а он смотрит сквозь все, вроде и хочет что-то сказать, а как будто не может. Глазищами крутит и молчит. Особисты его вчера мочалили, так он даже не стонал. Что-то не то с ним. Я в дурке с такими глазами только людей видел, когда на экспертизу одного душегуба возил.
— Может, у него и правда чё с головой случилось?
— А что, может всякое быть, сутками не спим… да и вообще, помните, на неделе, молодой совсем мужик, инженер путейский, всю свою семью порезал. С работы пришел, сел за стол, луковицу почистил, рюмку водки выпил, закусил, а потом вскочил и тем ножом жену и тещу порешил. Его когда из дома в отдел привезли, у всех спрашивал, за что его взяли, напрочь память отшибло, не помнил ничего, когда ему сказали, чё он наделал, не поверил. «Вы чё, с ума посходили тут!» — орал. Только когда показали трупы, завыл страшно и в ту же ночь, не углядели, вздернулся. Вот как так бывает? Вроде нормальный человек, а тут вдруг раз — и ничё не соображат, чё творит…
— Голова-то с мозгами, а мозги тоже, видно, осечку дают, клинят по какой-то причине…
— Вот-вот, по причине какой-то, а причины-то разные бывают. Одно дело, ежели контуженый, вон как Степан, что с фронта комиссовали, рюмку водки выпьет и три дня ходит, песни орет, веселый, а как трезвый — на стены кидается. Про него все знают — и тут понятное дело. Другое, когда вот так, ни с того ни с сего.
Телефонный звонок прервал разговор. Дежурный долго внимательно слушал и записывал. Старшина, потолкавшись у окна дежурки, вышел на крыльцо и закурил.
— Эй, старшина, тут из Иркутска телефонограмма срочная, не в службу, а в дружбу — отнеси начальнику, а то он когда еще с допроса вернется.
— Сделаю, чего там, мне заодно интересно глянуть, чё там с нашим опером…
— Держи… — Дежурный протянул ему в окно сложенный вчетверо лист телефонограммы.
