Она старалась успокоить действительно несколько растерявшегося от этих событий Штольца.
Включив радио, передававшее сводку событий на Восточном фронте, он шептал ей.
— Ольга, ты понимаешь, согласно инструкции, мы с тобой погибнем, об этом сообщат в прессе, моим родственникам. Они будут считать, что я мертв. Они будут поминать меня, живого… Это грех. Понимаешь, грех.
— Пауль, мы живы и, выполнив задание, вернемся. Многих по ошибке хоронят раньше срока. Война. Плохо, что мы не можем ничего сообщить в Центр.
Штольц вдруг посмотрел на нее совсем другими глазами. Она, женщина, совсем не задумывалась о своей собственной судьбе. Она думала о своем долге перед Родиной. Он не мог этого понять, но это зацепило его самолюбие и он прекратил свои, как он сам себе сказал, стоны.
Однако окончательно Штольц успокоился только тогда, когда Ольга взяла его голову в свои ладони. Она, встав сзади кресла, осторожно массировала его виски и шепотом говорила о том, что он умен и благороден, что у него хватит сил и мужества защитить ее от любых бед и неприятностей… Эти простые слова вернули ему силы и уверенность в себе.
В обстановке строгой секретности их привезли на базу военно-морских сил. По требованию СС лица пассажиров были скрыты под капюшонами длинных черных плащей так, что даже члены швартовых команд не знали, кого они принимают на борт своих субмарин. Только капитаны лодок были посвящены в эту тайну. Но капитаны лодок „конвоя фюрера“ были особо избранными, даже среди подводной элиты рейха они обладали особым статусом. Ольге со Штольцем выделили каюту в жилом отсеке подводного корабля.
Весь долгий путь был сплошным испытанием для Ольги. Подводные лодки не были приспособлены для пребывания женщин. Если бы не Штольц, взявший на себя всю заботу о ней, столь изнурительных условий она бы не выдержала. Ольга была признательна Паулю за его терпение и заботу; этот переход их несколько сблизил. Однажды она сказала Паулю, что у нее в жизни не было брата, а теперь он появился. Это растрогало Штольца. Два дня лодка стояла в каком-то порту Аргентины, — это единственное, что ответил капитан субмарины Штольцу на его вопрос о месте пребывания. После заправки и пополнения провианта путь продолжился.
Суровая Антарктида встретила шквальными ветрами и морозом. Но хорошо оборудованные, теплые помещения базы, встроенные в скалистый берег таинственного материка, позволили прибывшим быстро прийти в себя, и уже через сутки они грузились на другую, меньшего размера подлодку, которая должна была, как здесь выражались, „уйти в нору“.
Ольге было тяжело. Страх неизвестности, страх смерти, страх близости к врагу — все это смешалось в ее сердце в одно тяжелое, давящее изнутри целое. Только помощь Штольца, его поддержка спасали ее. Уже здесь, на побережье ледового материка, Ольга решила воспринимать все как фантастическое путешествие. По сути, это было именно так.
Продираясь через густой ельник, сплошные завалы бурелома и каменные осыпи, Кольша и Пловец потеряли много времени. Когда они вновь вышли на тропу, стало ясно, что группа Сырохватова здесь уже прошла. Теперь догнать и обойти их было трудно. Вдвоем тем более невозможно. Раненый Пловец, как ни старался, не мог идти быстро; бросить его в тайге одного Кольша тоже не мог. Нужно было что-то решать. Кольша должен был выйти к своей деревне, чтобы предупредить старосту. Когда добрались до старой лиственницы, Кольша остановился на привал.
— Место здесь одно есть, незаметное, укрыться на время можно. Останьтесь здесь дня на три, я должен предупредить своих, что они идут, и вернусь.
— Конечно, иди, Кольша, только поясни мне для ясности. Кого это — своих?
— Своих — это своих, чего непонятного, — повторил Кольша.
— Ты мне, паря, прямо скажи, кого ты своими считаешь, а кого чужими. Ты знаешь, что война идет? Знаешь. Потому все, кто здесь, — это свои, плохие или хорошие, но свои. Чужие — они там, нашу землю поганым сапогом топчут. Понимаешь? Так кто для тебя здесь чужие, а?
— Свои мне семья моя, отец с маткою, братья и сестры мои, наш род, деревня наша с дедами и бабками, понял? А все остальные — чужие.
— Понял, отчего не понять. Выходит, я для тебя тоже чужой?
— Тоже чужой, только, видно, не такой, как те антихристы; староста велел вас упредить, чтобы спасались от этих…
— Каких этих? Тоже чужих?
— Запутали вы меня, однако зла на вас не держу, не понять вам, видно…
— Эх, Кольша, это ты понять не можешь, что у каждого человека есть друзья, а есть враги, и родня здесь уже ни при чем. Видел я, как брат брату глотку резал. Тут все понятно. Плохо это, да. Но есть еще хуже. Есть еще равнодушные. Им все равно, то есть абсолютно все равно, что вокруг происходит, лишь бы им было хорошо. Лишь бы их не трогали. От того все беды на земле, от равнодушия. Ты понимаешь, о чем я?
— Понимаю, чего не понять.
— Это хорошо, что понимаешь, вижу, смышленый ты парень, совесть в тебе светится. Я тоже понимаю тебя, просто хочу шоры с твоих глаз снять. Мир, он не только здесь, не только в деревне твоей староверской. Ты же старовер, правда?
