— Если честно, да. Скучаю по родной земле, маме, она, к сожалению, даже не знает, жива ли я. Это очень меня угнетает. Я не успела ее предупредить о предстоящей командировке. Я же не знала, что отсюда такой возможности не будет.
Глаза Ольги наполнились слезами, готовыми вот-вот пролиться…
— Не стоит так печалиться, фрау Ольга, это такой пустяк. Для вас я готов нарушить инструкции и передать короткую весточку вашей маме. Только очень короткую, пожалуйста.
— О, я так вам признательна, капитан. — Ольга чуть сильнее, как бы спонтанно, в знак благодарности, прижалась телом к немцу.
Этого было достаточно, чтобы тот зардел от удовольствия и шепнул ей:
— Завтра я буду здесь обедать, в полдень приходите и принесите письмо. Ольга, я выполню свое обещание. У нас, подводников, свои правила. Для нас женщина — это святыня, ради которой мы готовы на все…
Он долго шептал Ольге на ушко, на что готов пойти ради такой женщины, как она. Она смеялась, позволяя ему несколько излишнюю близость в танце.
Далеко за полночь они покинули бар. Ночевали в уютном номере мини-отеля, предоставленном для них. Ольга только тут смогла рассказать Штольцу о своем успехе. Немедленно они составили короткое зашифрованное донесение, которое должно было дойти до их связника в Германии.
Это донесение через два месяца легло на стол Краскова.
— Прав был Вангол, живы они, живы! В самом логове — и живы! Молодцы! — радовался полковник.
Главное — две строчки цифр, которые были в донесении, координаты места нахождения. Красков видел эти цифры, но еще не знал, что они обозначают. Когда же эти координаты были нанесены на карту, улыбка слетела с лица полковника. Была указана точка на побережье ледовой Антарктиды, район берега Земли Королевы Мод. Это невероятно, но все, что связано с деятельностью эсэсовской „Аненербе“, выходило за пределы нормального, поэтому Красков ни секунды не сомневался в правильности и верности донесения своей разведгруппы.
На оперативном совещании, созванном по данному разведдонесению, было принято решение о разработке операции по обнаружению и уничтожению секретной базы немецко-фашистских сил на побережье Антарктиды. Красков настоял на том, чтобы эта операция была выполнена группой „Северный ветер“, несмотря на то что в настоящее время группа находилась в тылу врага на боевом задании.
Получив по карточке кусочек хлеба, пятьдесят граммов жира и два кусочка вяленой рыбы, Евграф Семенович всю дорогу домой предвкушал будущий пир, который он устроит на своей разоренной войной кухне. Да, именно разоренной войной, поскольку из-за нее, проклятой, всю кухонную мебель ему пришлось сжечь, чтобы не замерзнуть, а добротную утварь, посуду и столовое серебро обменять на еду. И все это потому, что он категорически расхотел умирать раньше победы над фашистами и был занят делом: он переписывал начисто и перерабатывал перевод рукописи немецкого ученого. Евграф Семенович был уверен: повествование несколько необычно и настолько интересно, что его непременно надо было предать широкой гласности. Это означало, что из рукописи необходимо сделать, например, научно-фантастический рассказ и опубликовать его. Конечно, все это может иметь место после войны. Кто решится сейчас публиковать рассказ, да еще и немецкого автора? Абсурд. После войны — другое дело, а имя можно изменить, можно напечатать под псевдонимом, в конце концов… Так рассуждал Евграф Семенович, отпирая свою дверь в доме в Поварском переулке. Замок немного заклинивало, он некоторое время возился с ключами, стоя в подъезде. В этот момент кто-то открыл уличную дверь и вошел. Старик оглянулся и увидел вошедшего военного, лицо которого ему кого-то напомнило. Он открыл свою дверь и наконец вошел к себе.
Через час, утолив голод, он уже работал над рукописью. Для себя, после некоторых раздумий, он принял решение: данную рукопись с ее точным переводом он сохранит и передаст в свое время в исторический музей. Менять что-либо в ней он посчитал неправильным. Именно в музей, с пояснением, что рукопись найдена там-то и там-то и переведена на русский в тяжелое блокадное время голодным стариком, живущим в холодной квартирке в Поварском переулке. Да, конечно, со временем с этой рукописью ознакомятся специалисты. Может быть, кто-то использует ее для исследований. Так будет правильно. Может быть, найдутся родственники автора рукописи. Но автор-то мечтал о другом. Он сам написал: „Так хочется, чтобы обо всем этом узнало как можно больше людей, но, увы, это посчитают бредом больного человека“.
Да, действительно, пытаться говорить об этом как о реальности бесполезно и даже опасно — могут истолковать как критику существующего строя, да и мало ли чего увидят здесь люди из компетентных органов. Опасная затея.
