Шадрин, несколько смутясь, отдал тетрадку своему командиру. Бывший студент юрфака, единственный сын из семьи потомственных учителей, он не мог и представить, что личный дневник человека можно читать без его разрешения. Пусть даже погибшего, даже зэка, это ничего не меняет. Это стыдно. Ему было не по себе оттого, что благодаря его действиям это произойдет. Он, конечно, подобного не предвидел. Тем более он не мог даже предположить, причиной каких последствий для многих людей станет его находка.
— Интересно, почему, когда холодно, начинает трясти, а когда жарко, знобит?
— Глупости, я не помню, чтобы меня, когда жарко, знобило. Когда жарко, я потею.
— Ты всегда потеешь — и когда жарко, и когда холодно.
— Я когда надо потею, понял? Чё ты привязался, а?
— Холодно потому, что колотит меня всего.
— Ну, ежели колотит, не страшно, вот ежели знобить начнет, тогда беда…
— Спасибо, успокоил.
— На, хлебни из фляжки, погрейся.
— Не давай ему, Федор, не в коня корм, хлипкий он больно, счас глотнет и в сон его потянет, я его на горбу отсель не потащу…
— Пей, Васька, уснешь, здесь бросим одного, понял?
— Понял, ух, отрава…
— Дай сюда, сам ты отрава, а это самогон наичистейший, ну-ко, тихо, умолкли все, тропой идет кто-то…
В ночном воздухе явственно слышался хруст сушняка под чьими-то ногами. Трое лежавших в засаде мужиков насторожились. Тот, который был Федор, осторожно взвел курок на своем обрезе и чуть привстал.
Поляна, перед которой они лежали в мелком ельнике, была залита лунным светом. Неестественный свет искажал природные краски, делая фантастически неземным пейзаж. Хвоя казалась сиреневой ватой, лежащей на черных замшелых ветвях старых елей. Природа замерла в полночный час, и в этой девственной тишине хруст сломленной сухой ветки под ногой разносился как раскат грома.
Федор, повернувшись к своим, приложил палец к губам:
— Тихо. Не шелохнись. Гляди, щас покажутся на поляне. Если немчура, подпустим до той березки и бьем. Я замыкающего, ты первого, Васька, смотри не оплошай, ты, Михалыч, лупи по остальным, наши услышат… — Федор повернулся к поляне и замолк…
Открыв от удивления рот, замер Васька. Михалыч, бросив немецкий автомат, опираясь обеими руками, елозя по мху сапогами, отползал спиной вперед в колючий можжевеловый кустарник…
— Нет, твою мать, ну как так можно, а? Нету тута трибунала для вас, а? К стенке вас поставить, што ли, а? Дозор, твою мать, а?
— Товарищ командир, ей-богу, тьфу ты, правда истинна, говорю, так оно и было…
— Не, Федор, вот от кого не ожидал, так это от тебя…
— Да говорю же…
— Ага, ты еще перекрестись, ты за кого меня, председателя сельсовета, партийца с двадцатого года, держишь, а?
Командир отряда в сердцах вскочил:
— Говорил, говорю и говорить буду — никакого самогона в отряде чтоб не было. А то до чего дошло, уж эти, как его, галлюцинации массовые начались. Скажи честно, скоко выпили?
— Да не пил я, и Михалыч, ну, по глотку для сугрева, Васька тож глоток и все…
— По какому глотку, от тебя, как от бочки, несет.
— Так это посля, чтоб в себя прийти…
— Ага, и посля этого вы увидели белых великанов и чуть в штаны не наделали; не, ну расскажи кому, описаться можно от смеха, а? Мы же не в цирке, Федор, мы в партизанском отряде, и здеся дисциплина такая же должна быть, как в это, в легурярной, тьфу ты, армии. Иначе нас тута немцы, как перепелок, перестреляют и все. Понял, а?
Федор, здоровенный мужик, комкая в руках заячий треух, стоял багровый лицом, то ли от стыда, то ли от выпитого самогона, и потел.
„Вот, — думал он. — Правду чисту говорю, не верит, соврать, что ль, может, простит, все ж родня как-никак. А как же Васька, а Михалыч до сих пор икает, остановиться не может, они тоже видели… Ладно, скажу им, чтоб повинились, ну выпили, почудилось… Ничё ж не случилось. Оне, энти, прошли мимо, и все, больше их никто и не видел. Может, и правду почудилось? Не, ну надо же, а? Штоб я еще выпил — ни в жисть“.
— Что ты сделал, Вангол? Это же наши, партизаны.
— Да ничего я не сделал, через полчаса очухаются, и все, подумают, померещилось им спьяну…
— Они что, пьяные были?
— Ну, не совсем пьяные, но выпившие точно…
— Тогда правильно сделал, другой раз будут думать, прежде чем пить на посту.
— Да, испугались они сильно. Вангол, а что ты сделал? — спросил Арефьев, просительно улыбаясь.
— Создал им образы белых исполинов из средиземья. Федор, помнишь их гостеприимный вид?
— Да уж, забудешь такое.
Капитан повел подбородком, воспоминания явно не были для него приятны.
— Если бы не высота, они бы нас тогда порвали.
— Кто знает, но нам тогда точно повезло.
— А этим бы не повезло, будь на нашем месте фашисты. Тоже мне секрет. Мы их не меньше чем за полкилометра засекли, правда, Степан?
— Ты, Володя, мне в спину сопел, когда Вангол знак о них дал…
— Так я просто, обобщенно, так сказал, конечно, это командир их заметил…
— Чего вы, Степан?
— Да вот, хвастуна этого иной раз одернуть не мешает. А ты чего над нашими партизанами надсмехаешься? С ними бы сидел, точно так же в штаны бы и наделал. Они ж крестьяне простые, им землю пахать, а не воевать надо…
