Через полчаса они уже сидели в теплой баньке у самого леса, пили чай. Хозяин внимательно слушал рассказ Кольши о том, что сталось со староверской деревней, и долго после этого молчал. Было видно, как ему больно. Как скорбно хмурились брови и сжимались губы, играли желваки на скулах, топорща бороду. Когда Кольша говорил о том, как горела деревня и гибли старики, глаза старого таежника увлажнились.
— Эх, горюшко… — отвернувшись, только и сказал и вышел, тихо затворив дверь.
— Однако не просто это знакомец ваш, Кольша. Скорее родня он вам.
— Свояком он старосте нашему доводится, родня…
Кольша, взволнованный воспоминаниями, сидел молча, глядя на колеблющееся пламя свечи. Пловец тоже молчал, думая о том, как нелегко этому мальчишке, впервые увидевшему смерть близких и осознавшему, что мир вокруг него бывает так жесток и несправедлив.
Время шло. Они уже подумали о том, что пора устраиваться спать, как дверь открылась. Афанасий Михеич вошел с полной корзиной разной снеди.
— Ешьте покудова, что с собой возьмите, в дорогу. Вы же, как я понимаю, в тайге отсиживаться не собираетесь?
— Правильно понимаешь, отец, мне на фронт надо пробиваться. Я человек, военному делу обученный. Мое место там, а не в лагерях. Воевать и бить их, как в Испании, сволочей, буду, а потом как судьба ляжет…
— А ты, Кольша, у меня оставайся, у меня племянники часто гостят, никто на это внимания не обратит, а там и документы, Бог поможет, наладим…
— Афанасий Михеич, я хотел спросить вас по поводу документов. Нужны мне бумаги какие-нибудь, чтобы до фронта добраться. Вот, смотрите, здесь почти полкило золота.
Пловец вынул из-за пазухи кожаный кошель и опустил на стол перед Михеичем.
— Помогите с документами — и это ваше.
Михеич взял в руку кошель, взвесил на ладони и отодвинул к Пловцу:
— Не надоть мне это золото. Так помогу, а его схороните на черный день, дорога-то дальняя вам предстоит. Вижу, Кольша, не хочешь ты здеся остаться. Тоже на фронт побежишь?
— Тоже пойду, — твердо ответил Кольша.
— Ну и ладно, ты парень смышленый, тебе в люди надоть… Третьего дня с фронта Афоня вернулся, по тяжелому ранению комиссовали. У него и бумаги есть, что, дескать, подчистую списан. Да и как иначе, ослеп мужик. Не видит ничего. Поговорите с ним, человек он хороший, подскажет чего… — Увидев настороженный взгляд Пловца, добавил: — Он не выдаст, надежный мужик, из кержаков. Утром схожу к нему. Попроведаю героя. У него даже медаль есть, „За отвагу“, во как. Устраивайтесь здесь на ночлег, подушки и одеяла на печке, отдыхайте, утром рано подниму.
Через неделю в поезд Чита — Москва на вокзале небольшого сибирского городка Канск сели слепой солдат и сопровождавший его на лечение сын. На груди солдата кроме нашивки за тяжелое ранение матово поблескивала бронзой медаль „За отвагу“.
В деревне Каргино, привязанный на цепь у ворот, тосковал пес по кличке Арчи, оставленный своим хозяином и другом, по уговору, до конца войны, у доброго знакомого и надежного человека Михеича. Арчи не таил на него обиду за цепь, понимал, ему теперь за прокорм, хочешь не хочешь, сторожевую службу нести надо и хозяина ждать. Он, прощаясь, шепнул ему на ухо: „Я вернусь, Арчи, жди“.
Близкий разрыв снаряда заставил содрогнуться весь дом. Посыпалась штукатурка с треснувших стен, звякнув о гвоздики, в рамах чудом уцелели заклеенные крест-накрест стекла в окне. Евграф Семенович перекрестился и зажег свечу.
— Так на чем мы остановились, мил-человек? — спросил он самого себя вслух. — А остановились мы на том, как космическая ракета, в силу неведомых причин сменив траекторию полета, упала в океан и, продолжая движение в его глубину, всплыла на поверхность, но уже другого океана. Океана, расположенного во внутренней поверхности планеты Земля. Океана, своими водами омывающего поверхности полой планеты с обеих сторон и, таким образом, соединяющего оба этих мира, но также надежно разделяя их обитателей.
