Закон частной собственности здесь действовал вовсю. Я хозяин! А ты мой батрак. Знай своё место! (И живи по моим законам) С наступлением зимы беглые солдаты и окруженцы постарались отделаться от своей военной формы. Теперь они ходили в деревенских поддевках, перевязанных верёвочкой. На ногах у них были надеты онучи и лапти. Одежонку и обувку, кто заработал, а кто сменял на целые кирзовые сапоги. Хозяина сразу было видать. На нем тулуп и новая ватная поддевка (сидели ладно). На ногах крепкие валенки, одежка не истерта и без заплат, ходил он по деревне не спеша в развалочку, держался с достоинством, был уверен, что немцы не тронут его. Он не торопился, не суетился, не перебирал торопливо ножками и не перед кем не пригибался, когда ступал на дорогу с крыльца. А примы и батраки, те сновали по деревне неуверенно и торопливо (туда-сюда), часто с опаской. (хозяин на них смотрел свысока, как на работников). Я смотрел на этих здоровых парней и мужиков и мысленно представлял, что ими можно вполне пополнить наши роты. В тех из них, кто успел отпустить длинные волосы и бороды, все равно угадывались молодые и сильные (не дряблые) лица. У нас в ротах было (древние старики) маловато солдат. Лицо, оно как зеркало человеческой души. Глянешь на него и сразу видишь, что человек в годах или юнец с бородой и длинными волосами. Наши хоть и старые, но прошли войну, через смерть и огонь (на передке каждый из них ценился дороже, чем необстрелянный здоровый мужик или парень. Эти сморщенные слабые видом ротные старички). Наши обросшие и небритые, возможно, были физически слабее, но зато были сильны и крепки духом своим. А эти сильные с виду были трусливы (душой слабы и трусливы). Жизнь человека делает всяким, и таким и другим. Попади в окружение, побегай из деревни в деревню на правах батрака, а за тобой, как за зайцем немецкая полицаев немецкая псарня рыщет. От такой жизни не только твердый дух, а и последние мозги потеряешь. Воевать за Родину, это дано от бога! – говорили мне мои старики. Где струсим. А где два раза возьмём своё. Без страха и без робости нельзя. Отваги не будет. Потом чувствуешь, что виноват, что зря струсил и лезешь напролом. Тогда уж и смерть не страшна. Когда знаешь за собой вину (грех свой нужно искупить). – прешь напропалую. Простой неграмотны солдат не всегда мог словами выразить свое философское кредо. Но у каждого внутри оно было. Все идут, и он идет. Нужно,чтоб нашелся, кто пойдет первым. Сложны понятия на войне (русского солдата). Поступки русского солдата неисповедимы. Сегодня третий день января. Савенков неожиданно появляется в роте. Целый месяц пропадал (в тылах полка), а теперь, как на в чём не бывало явился. Теперь он шагает впереди. Он прикинул, что роту могут (теперь) поставить в деревню (на постой) и он сумеет наладить деловые отношения с местными жителями. За парой стаканов самогонки на столе могут появиться: плошка солёных огурцов, чугун варёной картошки, квашеная капуста, а там глядишь, и сало.
День близился к концу. На ночь рота встанет где-то в деревне. Нужно только дом выбрать побогаче, думал Савенков. С хлебосольной хозяйкой. Солдат поставим на ночь в другом доме отдельно. Мне нужно хозяйство забрать в свои руки, прикинул (Савенков) он, а лейтенант пусть командует караульной службой. Тылы дивизии оказались отрезанными. Когда передовые части прошли через глубокий овраг перед той самой деревней, где три выстрела сделала сорокапятка, тыловики с обозами застряли до ночи. И когда обозники со своими клячами выбрались на бугор, немцы ударили с двух сторон и закрыли брешь перед самым их носом (своим фронтом). Снабжение боевых подразделений нашей и дивизии было прервано. Кормить солдат стало нечем, полковые кухни кипятили воду и солдаты могли гонять только чаи. Через некоторое время местное население обложили натуральным налогом. В котелках появилась, картошка, капуста, заправленная ржаной мукой. Мясо и сало расходилось по (другим) высшим каналам. Мы идём по дороге, горизонт постепенно начинает темнеть. Дорога делает крутой поворот, мы выбираемся на пригорок, впереди в низине показалась деревня. Но команды остановиться роте в этой деревне на ночлег, пока нет. Мы проходим мимо последней избы, провожая её задумчивым взглядом. Я иду молча. Разговаривать с Савенковым мне нет охоты. Я давно отвык от него. Когда он догнал роту и поздоровался со мной, то я вместо ответа на приветствие спросил его:
– На курсах повышения званий был? Я думал, что ты явишься в роту, по крайней мере, капитаном.
– Ты опять про своё? Не забывай, мне поручено присматривать за тобой. Не твоё дело, где и сколько я был.
– Выполнял особое поручение? Мне командир взвода связи говорил, что ты всё это время ошивался у них. Я думал, что тебя перевели в связисты.
