– Эти колышки обозначают не только сектора обстрела, но и прицельные точки для каждого солдата, когда он стоит на посту. Если он увидел в створе двух колышков немца, он обязан его поразить. Ему [не последует от командиров команда "Огонь!"] не надо подавать команду, куда стрелять. Он должен прицелиться и стрелять самостоятельно. Он должен бить по цели, а не палить куда попало. Здесь по колышкам все видно. Можно точно определить. Кто стрелял? Кто попал? А кто дал при выстреле промах. Убили немца и каждый потом [доказывает] до хрипоты, что он немца выстрелом срезал. Колышки всё покажут. Я могу с разных мест по колышкам определить [линию прицела], кто куда стрелял. Мы прошли ещё раз по траншее, и я показал ему немецкие огневые точки.
– 4 – Командир роты остался в траншее, а командир взводов ушел за солдатами. Смена переднего края растянулась [почти] до [утра] ночи. Но, как хотели в дивизии, прошла без шороха и без выстрела. Последними траншею покинули солдаты взвода Черняева. Когда Черняев увёл своих последних солдат, я подошёл к командиру роты и пожал ему руку.
– Счастливо оставаться! Мы с ординарцем дошли до поворота, вылезли из траншеи, и не спеша прошли мимо обгорелых развалин и закопчёных печей. Они как немые свидетели остались стоять [после нас] вдоль обрыва дороги на месте. Всего чуть больше недели простояли мы здесь, а покидая траншею, казалось, что мы были в ней по меньшей мере полгода. Спустившись по крутой тропинке с обрыва, мы остановились, я решил закурить.
– Теперь нам некуда спешить! – сказал я и чиркнул спичкой. И подумал:
– Сколько труда и пота вложили мы здесь! Сколько тяжелых минут пришлось пережить на этом клочке земли! Теперь все брошено, [но не будет] и как будто забыто! И что те, другие, знают об этой сгоревшей деревне? Перед ними кучи пепла и обгоревшие печи в снегу. А когда-то по этой заснеженной пологой низине мы подвигались с опаской вперёд. Мы шли по колено в снегу и каждую секунду ждали, вот вырвется навстречу бешено из пулеметов огненное пламя. Неважно, что его не было! Важно то, что пришлось [его ждать] пережить! Да, да! [То самое переживание перед смертью, когда ты должен перейти в небытиё! Та самая секунда, которую долго ждёшь.] Ждать всегда пострашней! Перейти в небытие недолго, когда со смертью смирился. Теперь по снежной тропе [идти легко] мы шли легко и спокойно, зная, что в спину стрелять нам не будут. Идёшь себе и думаешь о чём-нибудь о прошлом. [Думаешь о другом, и никаких тебе переживаний]. Вот и кладки в два узких бревна. Они для другого человека не имеют никакого значения. Кладки, как кладки! С одним перилом с левой стороны. А для нас сейчас перейти по ним на другой берег, это целый %%% этап войны [нашей жизни и страшной войны]. Совсем ещё не рассвело. Мы идём и потягиваем [свои закрутки из махорки] махорку. Теперь курить можно в открытую, немец с опушки леса нас не видит [в низине]. Мы шагаем по снежной низине, заходим в кусты, а комбат тут, как тут. Налетел петухом и кричит визгливо:
– Почему огнём батальон демаскируете? – Это опять пятая рота? Мать вашу в душу! Новый комбат мне не очень нравиться. Не из-за того, что он петушится, пыжится и орёт. Я просто устал от [окопной жизни] него и от окопной жизни. Я смотрю на него и сплёвываю на снег. Ординарец свою папироску бросил и затоптал ногой. А я стою, молчу и продолжаю курить [в открытую].
– 5 – [- Ты чего орёшь?] Я стою, смотрю на него и думаю. На моей шее целая рота, а у него [в руках обычно] телефонная трубка в руках.
– "Что там у тебя [на передовой]?" – [звонит он по телефону] обычно спрашивает он. [Ему нужно ещё отчитываться перед полком. Быть в курсе дела.]
– Ничего! – отвечаю я.
– Что ничего?
– Ничего, значит всё в порядке.
