Ванька-ротный полностью

— Это хорошо! — подумал я. — Ни одного в пилотке. На всех стальные шлемы. Народ трусоватый. Храбрецов не видать. Рукава закручены. В зубах сигареты. Это они от страха. Так, для внешнего вида. |А в животе уже бурлит.| Френчи нараспашку, а шаг торопливый, мелкий и неуверенный. В стереотрубу все хорошо видно, даже их пыльные лица. Давайте поближе, соколики, на эту линию, сюда. Сейчас мы вам всыпим! Четыре пулемета. Тысяча выстрелов в минуту. Интересно, как вы будете метаться |заерзаете| по земле. У нас всё точно пристреляно. |Смыться от танков| Уйти от встречи с танками, бросить пулеметы на плоты — это нам одна минута. А там ищи нас в кустах. Все болото заросло белыми березками. Но мы вам сначала всыпим свинца.

Я достаточно воевал. Был не раз в кровавых переделках. Появление танков и немецкой пехоты на меня ни сколько не подействовало, как это было раньше. |Они| Немцы шли по дороге и пока |на ходу| не стреляли. Да и куда им, собственно, было стрелять, когда ни на дороге, ни на бугре — ни одной живой души не было видно.

Когда последний танк выполз из низины, я насчитал их всего шесть. Немецкая колона шла |теперь рвалась| к Пушкарям, так называлась деревня стоящая где-то на дороге сзади за нами. Немцы должны были пробить дорогу на Оленино и соединиться со своей Ржевской группировкой.

Танки шли по дороге друг за другом одной колонной. Впереди, прикрывая своей громадиной, двигался тяжелый немецкий танк. Длинный ствол его пушки то резко опускался, то поднимался над дорогой. Тоненький ствол нашей сорокапятки имел валкий и убогий вид. Танк повел из стороны в сторону стволом, делая вид, что хочет прицелиться. |Он решил с расстояния кого-то пугнуть|.

А что он может нам сделать? Ударить в пустой бугор с той стороны? Это нам — как слону дробиной в задницу. Но вот танк пересёк наш первый пристрелянный огневой рубеж, который сейчас был под |мы пристреляли| прицелом наших пулеметов. К рубежу приближалась пехота.

— Всем приготовиться! — крикнул я, оторвавшись от стереотрубы.

Артиллерист быстро завращал ручкой наводки и крикнул мне:

— Буду бить по гусенице! В лоб его не возьмёшь!

— Маленько подожди! Я крикну, когда бить! Ты все время гусеницу лови!

Командир взвода припал к орудию, а я следил за танком, не отрываясь от трубы.

— Из орудия по танку… — на распев закричал я. — Огонь!

Пушка вздрогнула, блеснула ярким пламенем, дыхнула дымом, по собачьи как-то тявкнула тоненьким голоском и обдала дорогу облаком пыли. Лейтенант метнулся от пушки через дорогу к подножью нашего бугра |назад| и в два прыжка оказался |по другую сторону дороги| около своих солдат.

— Ну что попал? — крикнул он мне снизу.

Я смотрел в стереотрубу. Может и попал. Я точно не видел. Гусеница на танке была цела. Танк продолжал ещё ползти.

— Гусеница не сползла! — крикнул я лейтенанту.

После нашего выстрела танк прошел несколько метров и остановился, повел медленно стволом. Вот он довел ствол до створа сорокапятки, замер на мгновение, рявкнул глухим раскатистым басом. Как бы рыкнул [на] плюгавую дворняжку. Сорокапятку подбросило вверх и в облаке взрыва ствол, щит, лафет с колёсами разлетелись в разные стороны, промелькнув над кустами.

— Видел, лейтенант?

— Видел! — ответил я и привалился к наглазникам стереотрубы.

Я знал, что артиллерист без моего разрешения никуда не уйдёт. Он подполз на четвереньках ко мне и лежал чуть ниже |меня|. А его солдаты смотрели вверх, ожидая моего разрешения. Политрук Соков, насупившись, смотрел на них из-под бровей.

Уничтожив нашу пушку, танки остановились. Они, видно, ждали другого выстрела из амбразуры, прорытой под высотой. Но амбразура была пуста, и они это не видели. |На просвет окно амбразуры ничем не закрывалось.| Пушек у нас больше не было.

Я подал команду пулемётчикам и припал к окулярам трубы. Четыре пулемёта захлебываясь ударили по немецкой пехоте. Пули резали все — и траву, и кусты, и людей |кругом|. В трубу были видны всплески пыли на дороге. Немецкая пехота шла, рассыпавшись по всей ширине пространства дороги. Немцы не ожидали встретить здесь такого плотного огня в упор.

На дорогу легли убитые к раненые. Живые, кто успел, попрятались за остовы танков. Артиллерист-лейтенант подполз ещё ближе ко мне.

— Пушка разбита! Отпусти нас, как договорились!

Я оторвался от трубы, посмотрел на него, увидел на его лице нетерпение и страх. Он верно подумал, что я заставлю его отбиваться от немцев из винтовок.

— Ты же сам сказал! — протянул он жалобно и пискливо |плаксиво|.

— Хочешь взглянуть? Сколько немцев лежат на дороге? Посмотри, это нужно для дела!

Лейтенант приник к трубе и отползая немного вниз сказал:

— Да! Вот это дело!