Грязнов ложился на нары и затихал, как умирающий. В это время из другого угла кто-то стрелял в потолок из пистолета, закрывал глаза и лежал как и все без движения. Грязнов подымал голову и орал истошным голосом, что будет жаловаться командиру полка. А за что? На кого?
— Мы не в твоем полку! Твой командир полка к нам никакого отношения не имеет. А если ты начнешь сплетни разводить, мы тебе ночью тут такое устроим, что у немцев на заднице дыбом встанут волоса!
На нарах раздавался дружный хохот. Смеялись до слез, до истошного кашля и пердежа. Через некоторое время все успокаивалось. Грязнов поднимался с нар, подходил к висевшей в проходе занавеске, смотрел через щель в печку на раскаленные угли — не подбросил ли кто туда патрон — и начинал потихоньку сопеть. Но кто был в чем виноват — он не знал. На кого он собирался жаловаться?
— Больше не будем! Слово даем! Ложись спать!
В это время из полка возвращался комбат.
— Опять Грязнова пугаете? — говорил он и садился на лавку. — У него заворот кишок произойдет! Слезайте с нар, давайте садитесь за стол, ужинать будем!
Во время еды страсти успокаивались и обиды отходили на задний план. У Грязнова мелькали скулы, во всю работали челюсти. Перед тем как устроиться спать, Грязнов проверял содержимое своих карманов. Он вываливал на стол несколько перевязочных пакетов и внимательно пересчитывал и осматривал их. Он боялся не только смерти, но и случайного ранения. Он видел, как иногда мимо КП тащили раненого и перевязать на дороге было нечем. Когда обращались к нему и просили лишний пакет, он молча отвертывался, мотал головой, давая понять, что у него лишних нет и разговор окончен. Однажды связной солдат пришел в блиндаж и поставил к стене свой автомат, позабыв перевести его на предохранитель. Было это днем. В блиндаже находились все. Почему упал автомат, никто понять не мог. И когда он упал плашмя на пол, произошел случайный взвод затвора и произвольный спуск, автомат начал бить боевыми пулями, ползая по полу. Полдиска пуль высадил он в проходе под нарами, завертевшись на месте. Задев ручкой затвора за что-то, автомат перестал стрелять и сам замолчал. Мы в одно мгновение подобрали ноги и попрыгали на нары, взглянули на Грязнова и, схватившись за животы, стали кататься по нарам. Он был бледен. Он был белее белого снега. Он сидел, скорчившись в дальнем углу, смотрел в потолок и боялся шевельнуться. Кто-то фыркнул и загоготал. Грязнов метнул в его сторону взгляд, полный ужаса и гнева, и завизжал как недорезанный поросенок.
— Убери! Это твой! — вытаращив глаза на солдата, заорал он визгливым голосом.
Мы думали, что его ранило или задело пулей.
— Не трогай! — сказал я солдату, слезая с нар. — Его нужно умело взять на земле, не поднимая кверху. Он может выстрелить. У него спусковая собачка изношена.
Я взял автомат, прижал возвратную ручку затвора, ствол опустил вниз и поставил затвор на предохранитель. Стукнув прикладом о нары, я хотел проверить не произойдет ли произвольный выстрел — автомат молчал.
— Надо проверить износ спусковой скобы! — сказал я. — Это дело важней, чем твои переживания!
Я перевел собачку на одиночные выстрелы, дал несколько выстрелов по висевшей в проходе занавеске. Мне нужно было проверить, не произойдет ли самовольный переход с одиночных на беглый огонь.
Занавеска дернулась. Грязнов зарычал, как затравленный зверь снова.
— Вы что? Опять издеваться надо мной?
— Не ори! Автомат нужно проверить для дела. Ночью пойдешь, сам заденешь ногой. Посмотрим, кто виноват тогда будет?
Эта ночь прошла без стрельбы, без ора, без хохота и потехи. Утром я ушел в пулеметную роту и весь день мы с командиром роты Самохиным ползали по передовой. С нами находились артиллеристы. Я подавал им команду:
— Отдельная высота, влево 0.03, условные танки противника, три беглых снаряда, огонь!
Артиллеристы отдавали команды по телефону и откуда-то из низины на высоту летели пристрелочные снаряды. По первости, как всегда — недолеты и перелеты. Но потом стали бить довольно точно. Огневые рубежи были пристреляны. Работой артиллеристов мы — пехота — остались довольны. Через три дня мы вернулись на КП и я сказал комбату:
— Рубежи артиллерией пристреляны! На каждый ствол имеется по десятку бронебойных снарядов. Да и вообще! Я говорил как-то Малечкину: немец по дороге вдоль леса не пойдёт! Он побоится открытого фланга! Немца нужно ждать со стороны высот! Сам видишь, он с той стороны давно уже жмёт!
— А где гарантии, что он здесь не пойдет?
— Гарантий нет! Это мое чистое мнение!
— С меня фляжка спирта! Если он здесь до февраля нас не тронет! — объявил комбат.
Фляжку со спиртом я не получил. Комбату не пришлось дожить до февраля.
Через пару дней Грязнов исчез куда-то. Он собрался, взял с собой связного и отправился в тылы. Один он никуда не ходил, боялся что ранит.
