На рассвете мы засели в свои ячейки, выпустили с десяток мин и прекратили стрельбу. До наступления темноты мы не могли покинуть свои укрытия. Мин не было. Мы прекратили стрельбу. |Все облегченно вздохнули.| До темноты оставалось пол дня. И вот тут-то и пополз этот отвратительный запах. |Я устал от напряжения последних нескольких дней. Мне хотелось сбросить накопившуюся тяжесть и усталость.| Пока было светло, я решил понаблюдать за немцами. Пот, как в парной бане по-черному, струился по лицу, застилая глаза. Я сидел и рукавом гимнастерки вытирал мокрые брови и лоб.
При хорошем увеличении в окуляры трубы немецкие окопы и немцы видны в натуральную величину. Даже выражение лица выглянувшего немца можно рассмотреть, пока его голова торчит над бруствером. Выставит какой немец свою рожу и немигающим взглядом уставится в упор на тебя. Такое впечатление, протяни сейчас руку вперед, схвати его двумя |согнутыми| пальцами за нос, и он заорет, загнусавит от боли.
Во время наших обстрелов немцы прятались по блиндажам. Теперь, когда обстрел с нашей стороны прекратился, они вылезли в траншею |погреться на солнышке и кости размять. В траншее на время обстрела у них оставались наблюдатели и дежурные стрелки и пулемётчики. Вот у кого поджилки тряслись.| Траншея — не божий храм. Сколько в ней не крестись, сколько не кланяйся, не отбивай |Всевышнему| поклоны, сколько не гни свой хребет, на тебя не опустится небесная благодать. Скорей схватишь мину. После обстрела каждый хочет размяться. Пройдет немного времени, кто-то уже и выглянул, посмотрел |внимательно вперед| в нашу сторону. |У одного макушка каски маячит над траншеей, другой торопливо бежит куда-то, выглядывая на ходу.|
Нейтральная полоса неподвижна и мертва. Погляди в неё |и у тебя с лица сползет любопытство и страх.| Улыбнешься, покачаешь головой и опять пойдешь толкаться локтями в земляные бока глубокой траншеи. В общем, у солдата после хорошего обстрела обязательно появляются неотложные |заботы и| важные дела. Что у наших, что и у немцев!
Видно, как вдоль хода сообщения |пошатываясь, протискиваются| санитары с носилками идут. Они бестолковый народ. С носилками лезут везде |напролом.| У них на уме одно |желание| — поскорей разделаться с ранеными и уйти подальше. В окуляры трубы видно, как они боками трутся о траншею. Санитары — везде санитары! У немцев они старательны. У нас откровенно ленивы. Одни перевязывают раненых, другие помогают раненым |в траншее| идти. У немцев в обязанность санитаров входит подбирать |не только раненых, но и| убитых. Их выносят на носилках, как лежачих больных.
Не все солдаты фюрера во время обстрела прячутся в блиндажах. В траншее остаются наблюдатели. Их нужно только засечь и обложить с двух сторон огнем. Немцу некуда станет деваться.
Вот сейчас самый подходящий момент. Всыпать им с полсотни мин, все как мыши разбегутся. Но, к сожалению, мины закончились.
А вообще ребята устали и мне откровенно нет никакой охоты заниматься этим делом. Сколько вот так можно торчать на передке? Надоело всё! |Как только солдаты пехоты смиренно сидят, как мыши в траншее? У нас есть отдушина. Мы, можем уйти. А им до смерти предписано безвылазно сидеть в земле.|
Немцам сегодня повезло. Бегают, как муравьи перед дождем, а грома |и молнии| с неба не слышно.
И вот, наконец, дождавшись темноты, мы вылезаем на поверхность земли, приваливаем щиты, забрасываем их дерном и не торопясь |ступая| уходим в сторону своей траншеи.
Чуть ещё стало темней, немцы начали светить ракетами. А раз немцы стали светить ракетами, ночь пройдет спокойно, без всяких происшествий.
Так прошел ещё один фронтовой день, жаркий, томительный и бесконечно длинный.
