Среди ночи меня разбудили. Ещё сквозь сон я услышал голос своего ординарца. Он о чем-то говорил с командиром роты и легонько тряс меня за плечо.
На звонки дежурных из штаба он, лениво позевывая, обычно отвечал:
— Капитана здесь нет! Что передать?
Невозмутимо и спокойно он штабным дает понять, что меня на месте нет и разговор окончен. Передавая телефонисту трубку, он добавляет:
— Меня тоже здесь нет! Больше не буди!
В таких делах, когда из штаба звонят без особой важности, ординарец непреклонен и непробиваем.
— Сказал — нет! Значит — нет! И поменьше болтай! Твое дело телячье! Обтелефонился и сиди!
Но на этот раз я слышал сквозь сон, ординарец мой с кем-то толковал. Сидя на нарах, он уставился сонным взглядом на лейтенанта, а тот напирал: «Давай! Буди капитана».
— Товарищ гвардии капитан! — слегка потянув за рукав, настойчиво теребит меня ординарец.
— Ну! Что там еще? — не отрывая глаза спрашиваю я.
— Товарищ гвардии капитан! Впереди перед нашей траншеей немцы кричат. Слышно, как стонут!
— Какие ещё немцы? — недовольно говорю я, не поднимая головы. — Какие там ещё голоса? Сходи, послушай! Вернешься, тогда разбудишь!
— А я что тебе говорил? — выговаривает он деловито лейтенанту. — Ты сам слышал?
— Нет! Солдаты говорят!
— Нужно сначала самому сходить и послушать! Пошли!
Я лежу и соображаю. Что могло там случиться? Сейчас ординарец пойдет и всё выяснит. Я повернулся на бок, устраиваясь поудобней. О чем они меж собой говорили, выходя из землянки, я уже не слышал.
Для разведчика сон дороже всего. Дороже водки и любой медали. Можно быть несколько суток голодным, не иметь табаку, в жару воды глотка не хлебнуть, но голова должна быть свежа, способна соображать и думать. А, если сутки или двое не спал, какая может быть острота и тонкость соображения.
Через некоторое время лейтенант и ординарец вернулись в землянку.
— Товарищ гвардии капитан! Стоны слышны! Метров двести-триста впереди. Слышно хорошо! Даже слабые слыхать!
Я приподнял голову от кучи хвои, лежавшей в головах, обвел взглядом лейтенанта, стоявшего рядом, и попросил закурить. Серьезное дело всегда начинается с перекура.
— Ну, что там? Докладай обстоятельно и подробно!
— С левого фланга, не доходя до конца траншеи, есть поворот. За поворотом — стрелковая ячейка. В ней сидит пожилой такой солдат. Солдат показал мне направление, откуда слышны эти стоны. Минуты через две слышу. Действительно! Один стонет, а другой ему что-то лопочет. Говорит не по-нашему, не по-русски. Ни одного матерного слова не слыхать. Я поднялся на бруствер, встал во весь рост, приложил ладони к ушам. Метров двести, больше до них не будет! Они где-то перед оврагом на нашей стороне под кустами лежат.
Я поднялся с нар, пригнул голову, чтобы не стукнуться головой о бревна и пошел к выходу, дымя сигаретой. Чуть задержавшись в проходе, я сплюнул на горящую сигарету, притоптал ее ногой по привычке и пошел на левый фланг траншеи. Лейтенант и ординарец следовали за мной.
— Вот сюда! Направо! От солдата слыхать хорошо! — подсказал лейтенант и мы повернули в стрелковую ячейку.
Я пропустил лейтенанта и оглянулся на своего ординарца. Он шел сзади не торопясь, упираясь руками в боковые стенки траншеи. Автомат висел у него поперек груди.
— Гранаты у тебя есть?
— Есть штуки три! Пара немецких и одна наша — лимонка!
— А чего немецкие таскаешь?
— Немецкие, они намного легче наших, товарищ гвардии капитан! От наших у меня штаны с задницы спадают. Живота совсем нет, ремень на порках держать нечем. От плохой кормежки видать!
— Ты мне еще про кальсоны расскажи. Какого они у тебя на заднице цвета! Ну ладно! Пошли!
Мы подошли к солдату, дежурившему в стрелковой ячейке. Солдат показал молча рукой в темноту и я услышал тихие стоны и немецкое лепетание:
— Ава! Ава![182]
Наши солдаты стонали обычно: «Ай! Ой!»
Я стал прислушиваться к звукам из ночной темноты. По стонам и приглушенному голосу можно было сделать заключение, что их двое. Порыв слабого ветра уловил я на своем лице, и голоса стали слышны довольно отчетливо и как будто ближе. Ветер утих. От земли снова потянуло трупным смрадом.
Трудно было понять о чём говорили они там. Ни русского: «Мать вашу!..» — которым наши сопровождали свои стоны, ни немецкого: «О майн гот!» — различить было нельзя.
— Слушай, лейтенант! Дай мне пару солдат! Ты знаешь, я своих разведчиков отправил отсюда. Вдвоем нам не справиться. Один из них раненый, видно лежит на земле.
— Берите! Не возражаю, если кто из них с вами пойдет. Людей я не знаю. Солдаты все новые. Эти с вами туда не пойдут. Из бывалых — всего два санитара. А у них, как у баб, зады обвисли.
— Ты мне дай двух молодых. Чтоб посмелей были. Попроворней.
— У меня в роте, сам видел, какие солдаты с пополнением пришли.
— Ладно, мы сейчас сами спросим.
Я кивнул ординарцу.
