Дня два мы с Федей проспали на нарах. На третий день пришел приказ. Дивизия снялась и мы перешли в наступление. В наших рядах были убитые и раненые. Потеряли хороших ребят. Убитых хоронили без жалостной музыки, без красного знамени и гробов. Разведчиков клали в могилу, в чем были одеты. Солдатская шинель, она и тут укрыла тело солдата-бойца.
При выходе на новый рубеж Рязанцев берет языка. Рыжего, небольшого роста, настоящего «Фрица». Нос у него картошкой, вроде как после драки припух.
— Ткнули, что ль, его по морде?
— Нет, товарищ капитан, раз под ребро прикладом сунули. Сопротивляться хотел. А по носу не трогали!
— Ну ладно! Видно, у немца такая порода.
По телефону докладываю в штаб полка, что взят язык. Начальник штаба полка звонит в дивизию. На проводе дежурный разведотдела переводчик Сац. Сац говорит майору:
— Немец, наверно, сдался сам? Добровольно перешел на нашу сторону! А вам капитан докладывает, что взял языка. В связи с нашим наступлением переходы немцев на нашу сторону участились.
Майор берет другую трубку и передает мне разговор.
— Сац утверждает, что не вы немца взяли, но он сам на нашу сторону перешел! Вот Сац не верит, что вы его взяли в бою. Сац велел пленного без задержки переправить в дивизию.
— Откуда он знает, если сидит черте где? Велел? Я построю разведчиков, а он пусть явится и допрашивает пленного при всех ребятах. Посмотрим, как он начнет здесь вилять хвостом. А пока немец останется у меня.
— Ты что, гвардии капитан, обиделся?
— Ну, за чем же, гвардии майор? Пусть он придет сюда и в присутствии всех допросит этого немца. А разговор я прошу доложить начальнику штаба дивизии. Ребятам и Рязанцеву за этого немца положены награды. Рязанцев за Духовщину ничего не получил. А сколько он там был под огнем впереди стрелковых рот. Первым вошел в Духовщину и медали не дали. А Сац протер порки в блиндаже и Красную звезду имеет. Разве это справедливо?
— Ладно, гвардии капитан. Не кипятись!
На этом разговор по телефону был окончен.
Начальник штаба был порядочный человек. Я сказал ему в конце разговора:
— Мало ли, что немец на допросе покажет. Он за свою шкуру со страху может чего угодно по наводящим вопросам Саца наговорить. Выходит там, в дивизии, пленным немцам больше верят. А наши доклады принимают за вранье.
Начальник штаба был — человек! Вон, попробуй с командиром полка поговори! Он тут же все повернет и вывернет в свою пользу.
На войне ведь как? Кто-то угодные кому-то слова говорит и на них политику строит. А кому они поперек горла, тот должен заниматься черной работой.
На следующий день за мной прибежал телефонист.
— Вас требуют к телефону! Начальник штаба ждет на проводе!
Начальник штаба мне сообщил, что Рязанцев и трое ребят представлены к награде.
— Давай, отправляй своего рыжего «Фрица»! Переводчик официально извинился. Начальник штаба дивизии в курсе дела.
— Побоялся Сац идти на передок, — подумал я. — Шкуру свою в тылу под накатами прячет. Мне что? Мне за ребят обидно! Они своей жизни не щадят! А Сацы, там, всякие политику строят.
Перешагнув через чистую немецкую траншею, я прошел шагов пять вперед, огляделся кругом и сел на старый, высохший пень на открытом месте.
Кругом тишина, даже листва не колышется, ни отдаленного гула, ни всплеска мины, ни одного винтовочного выстрела. Как будто всё замерло и чего-то напряженно ждет.
— Федь! А, Федь! — говорю я Рязанцеву. — Пошли двух ребят в полк, надо доложить, что мы немецкой траншеи достигли. И пусть спросят: нам здесь оставаться или дальше идти. А остальным ребятам скажи, чтобы спустились в траншею. Чего они у тебя все поверх земли торчат? Немцы могут в любую минуту вернуться. Наши тоже иногда от страха бегут. Бросят траншею,
Я сижу на высохшем пне, смотрю себе под ноги и думаю:
— Мне одному недолго спрыгнуть в траншею, если вдруг появятся немцы.
Проходит час, другой. По-прежнему кругом всё тихо и почти недвижимо. То война, кругом вой и грохот стоит, пули и мины летят. То вот, как сейчас — полное затишье. От такой тишины глаза слипаются, мозг перестает работать.
Через некоторое время появляются связные.
— Чего там? — спрашиваю я.
— Нам велено дождаться подхода стрелковой роты. За стрелками тянут провод. Сюда дадут телефонную связь. Вам, товарищ гвардии капитан, велели со штабом связаться.
Немецкая траншея отрыта в чистом поле. Извилины ее идут параллельно обрубу кустов и леса. Передний бруствер замаскирован свежим дерном под цвет окружающей травы.
Между траншеей и лесом находится низинный участок поля, полоса земли шириной пятьдесят-семьдесят метров. Если смотреть на траншею со стороны нашего переднего края, где сейчас наша пехота сидит, то будет казаться, что траншея проходит по самому обрубу леса.
