Настоятель что-то пробормотал себе под нос, выпрямился и строго взглянул Васаку в глаза. Взгляд его смутил Васака. Это был тот же знакомый взгляд, которым встречал его каждый армянин, взгляд, означавший непреодолимое сопротивление, которым встречали Васака повсюду. «Начинается!» – мелькнуло у него в голове. Ему не хотелось устроить еще одну неприятную сцену в присутствии персов, и он ограничился приказанием:
– Прикажи приготовить обед для гостей!
Настоятель приказал сопровождавшим его монахам позаботиться об обеде, а сам, стараясь подавить свое возмущение, продолжал неподвижно стоять перед Васаком. Васак молчал. Поняв, что он не хочет подчеркивать перед персами «недогадливость» монахов, молчали и нахарары.
Гости уселись на каменных скамьях под ореховым деревом и начали рассматривать монастырь.
– Я бы всех их побросал в ущелье! – вырвалось у Нерсэ Урца Все с улыбкой оглянулись на него.
– Выведи во двор всю братию! – прикачал Васак. Настоятель «вздрогнул и настороженно взглянул на Васака.
– Не слышишь, что ли? – прикрикнул Васак.
Настоятель приказал вызвать всех монахов. Они пришли и стали перед Михрнерсэ.
Персы хмуро разглядывали храм и монастырские строения; могпэты чувствовали себя оскверненными пребыванием в христианском монастыре и вспоминали события в Ангхе.
– Смотри-ка, и искусство есть у них!.. – сердито пробормотал Пероз на ухо Вдагангу.
– И еще какое! – с болью, завистью и гневом отозвался Вахтанг.
Он вздохнул, чувствуя горечь при мысли, что против проявления величия народного духа в искусстве бессилен всякий гнет, всякая тирания. Искусство существовало, его невозможно было убить!
Пероз не смог сдержать свою ярость.
– Тащите сюда все, что есть внутри! Посмотрим! – крикнул он.
Телохранители кинулись выполнять приказание. Они охапками приносили рукописи, утварь, церковное облачение и сваливали во дворе. Монахи молча крестились.
Михрнерсэ молчал. Ему весьма понравился варварский приказ Пероза: Пероз сам себя опозорил… Михрнерсэ испытующим взглядом обвел армянских князей. Некоторые казались безразличными, другие смотрели на разгром с любопытством. Васак понял, что его подвергают испытанию, и сдержал себя. Но глаза Гадишо уже явно пылали возмущением и яростью. Васак испытывал жгучее чувство обиды; его самолюбие, его достоинство были задеты. Он не был настолько религиозен, чтобы остановиться перед святотатством. Но варварский поступок персов оскорблял его как человека, в лице которого стремятся оскорбить его народ. Вместе с тем он сознавал, что достаточно одного его необдуманного слова, – и он может потерять все. Надо было молчать. И Васак молчал. Подобных оскорблений немало еще предстояло в будущем. Из них тягчайшее ждало его на поле битвы. Следовало вытерпеть все, пока пробьет час мести… Час, который постепенно отодвигался, превращался в мираж…
Персы начали перелистывать рукописные фолианты, бросая наземь один и хватая другой. Они грубо ощупывали разукрашенные миниатюрами листы, соскребали ногтями позолоту, краски… Лишь Вахтанг да еще отчасти Пероз понимали ценность этих рукописей. Но как раз это и раздражало их обоих даже больше, чем пренебрежительное отношение персов к этим армянским национальным сокровищам раздражало Васака и Гадишо.
Вахтанг молча показал Перозу миниатюру, на которой кисть художника соединила в многокрасочной, яркой и фантастической картине извивающихся змей, цветы, птиц и плоды. К восхищению обоих персов примешивались, все сильней разгораясь, удивление, зависть и ненависть.
– Ну что ж?! – со злобой пробормотал Пероз – Выходит, они не хотят склонить голову перед могучей арийской державой потому, что у них есть такое искусство и есть свои мудрецы? Зачем же позволяем мы им дышать свободно? Пусть переселяются в нашу страну и работают для нас, а не для себя!
Резким движением показывая на храм, он повернулся к могпэтам:
– Священные могпэты, дозволено ли превратить в храм огня это варварское здание?
Могпэт Ормизд скорчил гримасу и пожевал губами с таким видом, точно поел что-то горькое.
– Над этим зданием тяготеет проклятие! Сроем его до основания и на его месте воздвигнем светлый атрушан.
А перед ними возвышался величественный храм, теперь ставший скорбным пленником в руках злобствующего врага. Чем больше вглядывались в него, тем больше раскрывалась его красота. Вахтанга подавлял вид этого прекрасного памятника зодчества, и он не находил определения тому чувству, которое в этот момент владело им. Одно было ясно: его волновало совсем не то, что волновало Пероза. Нахмурив брови, он осматривал храм все внимательней.
Монахи продолжали молчать. Их молчание уже становилось дерзостью, оно перерастало в сопротивление. Васак понял, что еще немного – и будет нарушена всякая благопристойность.
– Что же вы онемели? – обратился он к монахам. – Когда не надо, вы соловьями заливаетесь! Говорите!
– Что же нам говорить, государь марзпан? Ты уже все сказал! – возразил настоятель.
Васак вздрогнул: удар был нанесен метко…
