– Головы не сносить? – разъярился Аракэл. – За то, что землю родную хотим защитить?! Да если ее отдадут чужестранцам, то что для нас смерть? Чем она нам страшна?
И вдруг, весь преобразившись, он вскочил на камень и обратился к народу:
– Слушайте, братья! Не чужим за наше дело стоять! Родная земля, да разве это не вы сами?
– Мы! – послышались бесчисленные могучие голоса.
– А раз родная земля – это мы, то ведь и бой идет за эту родную землю. Записываюсь в воины и посвящаю дух свой делу защиты родины! Кто со мной? Идем! За родину! – крикнул он и быстро зашагал к храму.
– За родину! Идем! – пронеслось громом.
– Конец наступает стране Армянской!.. Спасайте!.. – вновь прокаркал зловещий голос Зареха.
Толпа всколыхнулась, раскачалась и потекла густым и тяжелым потоком. Плечом к плечу шли Вараж, Ерзас, Маркос, Горнак-Симавон, Мартирос, кузнец Оваким, дед Абраам, крестьяне-беглецы, ремесленники, воины.
– Двигайтесь!.. Двигайтесь! – понукали задние ряды. А передние кричали:
– Стой, стой!.. Не напирай!
Но никто никого не слушал. Толпа напирала, она текла к храму упорно, безостановочно, грозно.
Какой-то разъяренный сепух кинулся было на Аракэла, но тот так толкнул его и толпа так подхватила его, что сепух утонул в человеческом потоке, который повлек к храму и его.
Нараставший грозный гул толпы обеспокоил собравшихся в храме. Там только сейчас поняли, что подступает народ и чем это грозит.
– Что это?.. Ворваться хотят?.. – с тревогой повернулся Гют к Гадишо.
Гадишо кинул злобный взгляд на сурово глядевшего в его сторону Вардана и с горькой улыбкой обернулся к дверям храма – туда, где стоял Гют. А перед Гютом открылось зрелище, еще более ужасное и грозное, чем все, что ему когда-либо приходилось видеть в жизни.
С мрачной решимостью, с воловьим упорством протискивался вперед крестьянин Саак, прокладывавший дорогу тем, кто шел позади него. Народ все сметал на своем пути. И вот уже передние ряды, теснимые сзади, подступили вплотную к дверям храма. Стража и княжеские телохранители выставили навстречу им острия своих копий. Через открытые двери подошедшие заглянули внутрь храма и на мгновение опешили, встретив суровые и осуждающие взгляды князей и духовных пастырей.
– Отгоните толпу! – с яростью приказывал телохранителя вышедший из себя Гют. Те выступили вперед.
– Назад! Назад!.. Осади! – кричали они, стараясь перекрыть гул толпы.
На минуту толпа дрогнула.
– Стойте!.. Стойте!.. Отойдите! – послышались вопли теснимых. Передние ряды пытались отойти. Но ничего не вышло. Течение продолжало нести их вперед.
И вот перед заграждавшими вход воинами появился Аракэл: смело вырвавшись из передних рядов, он бросился к дверям. За ним тотчас последовали другие, и толпа подступила вплотную.
Находившиеся внутри увидели себя окруженными со всех сторон. Неумолчное, грозное рычание массы угнетало их, парализовало их волю и мысль. Все усиливаясь и усиливаясь, оно превращалось в титанический ропот, ропот возмущения и ярости, смешанный с молитвой и надеждой.
– Как вы дерзнули ворваться в храм?! – крикнул Гют, пытавшийся этим окриком заглушить свой собственный страх.
– Во имя священной родины! – вновь возопил Зарех.
– Во имя священной родины! – загремела в ответ толпа, словно она лишь теперь с ужасом увидела грозившую родине гибель В храме колыхались новые лица: выплывало лицо Зареха со взором, который затуманило исступление; лицо Саака, с яростным, безмолвным упорством остановившегося впереди всех и казавшегося наиболее грозным. Его взгляд давил Гюта. Страх вызывала эта еще недавно покорная толпа. Ее мужество и воодушевление, ее отчаяние и решимость были способны смести все: и власть, и веру, и церковь, и закон.
– Вон! Вон отсюда! Куда вы лезете, бесстыжие? – кричал Гют.
Аракэл, на которого устремлены были все глаза, шагнул вперед:
– Мы пришли стать на защиту родины!
– И ты осмеливаешься так говорить с князем, раб презренный! – вспыхнул Гют и обернулся к телохранителям:- Выбросить его!
– Князь! – еще ближе подступил Аракэл. – Свидетель наверху – бог, внизу – народ армянский: я присягнул быть воином, отдать себя родине… Я не знаю страха и смерти не боюсь!..
Воин родины… Это была добровольная присяга, обет стоять насмерть перед врагом, решение во что бы то ни стало победить врага, не считаясь ни с его силой, ни с чем, ни даже со смертью, Поборов смерть, пройдя через нее, народ – грозный, отбросивший страх и нерешительность, – уже сам был страшен и грозен. Он не подчинялся больше ни князю, ни царю, он восставал против них, говорил им в лицо всю правду, клеймя несправедливость и насилие. Не имело смысла спорить с ним, пытаться сломить его волю, даже уничтожить его: он решил бороться до победы. И принимал обет воина родины лишь гот, кто непоколебимо решил защищать справедливость и свободу против несправедливости и насилия. Злоупотреблять правом воина родины не осмелился бы никто: приносили присягу лишь те, кто был охвачен возвышенным, священным воодушевлением, кто искренне посвятил себя великому делу.
