— Я не дам увезти тебя, не бойся! Куда он может увезти тебя от меня? — пыталась успокоить мальчика Парандзем. Нерсик смотрел на нее глазами испуганной лани.
— Давай убежим, Бабик! — вдруг, кинувшись к брату и хватая его за руку, воскликнул он.
— Мы не поедем! Зачем нам бежать?.. — произнес Бэбик резко и решительно, не отводя глаз от окна. Парандзем охватило беспокойство.
— Бабик, родной, молю тебя, не спорь с отцом! Он тебя убьет…
— Пусть убивает! Он давно уже убил меня! — с горечью вымолвил Бабик.
— Нет, нет, не говори так! Он вспыльчив, ты знаешь его нрав… Бабик, прошу тебя, будь осторожен! — умоляла Парандзем. Но Бабик, не слушая ее, отошел от окна.
— И хоть бы кто-нибудь спросил его, — произнес от тоном упрека, — зачем он хочет увезти своих детей в страну, против которой восстали наши князья, наш народ?!
Сердце Парандзем сжалось:
— Ах, дети мои! Бедные мои дети!
В замке начался переполох. Как видно, все уже заметили приближение Васака. Наконец, распахнулись ворота, прозвучал и вдруг затих дробный топот коней по мощеному двору.
Заметались слуги. Пробежал побледневший дворецкий, за ним — Парнаваз, наставник детей. Вышла на террасу даже Дзвик. Не вышли только Парандзем с сыновьями.
Васак поднял глаза, как бы ища их, и, не найдя, тревожно спросил:
— Где дети?
— Они у себя в покоях, государь марзпан! — со страхом ответил дворецкий, словно Васак считал его виновным в том, что сыновья не вышли встречать его.
— Они больны?
— Нет, государь! — еще более испуганно ответил дворецкий.
Васак нахмурился и что-то пробормотал. Он чувствовал себя уязвленным. Как суров и требователен он ни был, как безжалостна ни наказывал он всякого за малейшее ослушание — детей он любил страстно и глубоко. Он огорчался, не встречая взаимности с их стороны, их постоянное сопротивление его приказаниям приводило его в ярость — он обрушивался на мальчиков с кулаками. В такие минуты его любовь превращалась в ненависть, и он способен был убить сыновей. Он был деспотом и в любви своей…
Васак быстро поднялся в свои покои и внимательно огляделся. Ни одна вещь не покинула своего обычного места, ничто не обнаруживало перемены отношения к нему! А перемены следовало ожидать, она должна была произойти.
— Сюда никто не входил? — с гневом обратился он к дворецкому.
— Никто, государь! — уверенно отвечал дворецкий, не уловив смысла вопроса Васака.
— Ни Бабик, ни Нерсик? Они ни разу не заходили сюда? — спросил Васак снова.
— Нет, государь.
— Может быть, ты запрещал?
— Как смел бы я не позволить им войти, если бы они захотели, государь? — оправдывался дворецкий. Васак умолк и хмуро направился к своему креслу. Нигде — ни на кресле, ни на каких бы то ни было других предметах — не было и следа пыли: усердный дворецкий, не в пример всем прочим обитателям замка, был едва ли не единственным человеком, который следил за тем, чтобы запустение не воцарилось в покоях марзпана. Васак не переставал оглядываться по сторонам. Ничто не изменилось с того дня, когда он говорил здесь с Кодаком, когда приказывал сыновьям изучать персидский язык и избил их за ослушание. Нет, ничто не изменилось! Но не изменился и он, оставаясь так же одиноким в молчаливом окружении открыто или тайно сопротивляющихся ему людей.
Горечь, а затем и ярость овладели им. Он снова спросил:
— Но почему же не входили сюда Бабик и Нерсик? Разве им ничего не надо было — хотя бы рукописи какой-либо?
— Не захотели ничего брать, государь! — вновь постарался подчеркнуть свою ревностную службу дворецкий, не уясняя себе, как больно задевает Васака то обстоятельство, что сыновья ничем с ним не связаны.
Словно он умер и придавлен холодным могильным камнем… Да, живой мертвец…
Не появляется и жена его, которой он никогда не запрещал. входить, но ноги которой не было никогда в его покоях, даже когда ока Сыпала ему так нужна.
«Живые не входят в склеп к мертвецу!» — с горечью сказал себе Васак Он долго молчал, с тоской ожидая, что как нибудь переменится само собой это тягостное состояние… И, как бывало с ним обычно, когда он не находил естественного, свободного выхода своим чувствам, он вспылил и приказал немедленно вызвать сыновей.
Любовь и гнев, горечь и бешенство из очереди подступали к его сердцу. Неукротимое властолюбие, бывшее главной движущей силой в его характере, искало себе выхода. Васак со страстным нетерпением ждал прихода сыновей.
Почему они запаздывают? Может быть, еще раздумывают, идти им или нет? Может быть, еще не решили, желают они видеть отца или не желают?!.
Мальчики вошли. Они холодно приветствовали отца и молча стали у дверей. Васак с горечью и гневом молча смотрел на них, с трудом переводя дыхание, не зная, что им сказать.
— Ну, а дальше? — наконец, смог он выговорить. Сыновья молчали.
— Вам больше нечего сказать мне? Так и будете стоять в дверях, как слуги?..
— Что же нам делать? — испуганно спросил Персик.
— Вы даже не знаете, что вам нужно делать? — с еще большей горечью промолвил Васак.
— Мы боимся, что ты опять будешь нас бить! — сказал Нерсик. Глаза его наполнились слезами.
— Бить? А за что я бью?..
