Он вспомнил похороны убитого сына этой крестьянки, прошедшие так просто, как если б юноша переселялся из одного дома в другой; подумал об его отце, который так светло и радостно смотрел на жизнь; подумал об этой матери, которая так легко отдавала свое дитя народу…
«Этим и силен народ! В этом — его сила!..» — промелькнула мысль.
Артак понял, что человек из народа способен глубоко переживать горе, но может вынести его потому, что силен духом. Понял — и почувствовал невольное уважение. Но он был так счастлив, что не смог долго раздумывать о чужом горе или чужой радости, вернулся в свою хижину и быстро заснул легким, молодым сном.
Из Хорхоруника прибыли княжеские колесницы с большими дорожными запасами Мать Гадишо, услышав, что Старшая госпожа вместе со своими спутницами осталась на полпути и ждет перевозочных средств из Огакана, очень встревожилась и немедленно послала за ней своих людей.
Анаит уже настолько хорошо чувствовала себя, что можно было без опасений пуститься в путь; понравилась и Старшая госпожа, — так что решено было выехать через два дня.
Понемногу синел улыбающийся ясный вечер. Старшая госпожа, госпожа Цестрик и Шушаник, Анаит и Астхик, Артак сидели на холме против мельницы. Старшая госпожа радовалась, глядя на возвращающееся с пастбища стадо, на усталые и здоровые лица жнецов, на спускающихся к роднику девушек. Запах мирно вьющегося дыма разносился по селу. То чут, то там раздавался лай деревенских псов.
Анаит сидела на ковре у ног Старшей госпожи, как обычно садилась она в знак почтение и любви.
Болезнь Анаит и простота сельской жизни создали между Артаком и девушкой возможность простого и свободного общения; старшие спутницы этому не препятствовали.
Старшая госпожа рассказывала случай из детства Вардана. Однажды, когда стадо возвращалось с пастбища, девятилетний Вардан сел верхом на осла. Боясь, как бы мальчик не свалился, к нему подбежал пастух. Но осел испутался и сбросил седока. Вардан расцарапал себе все лицо. Разгневанный пастух поймал осла и начал его колотить…
Старшая госпожа рассмеялась и покачала головой. — Очень уж он был непоседлив, мой Вардан. Дня не проходило, чтобы с ним не приключилось какой нибудь беды! Да и сейчас — разве не новая беда? Эх…
В эту минуту к ним подбежал резвый бычок из стада, остановился и вдруг, высоко взбрыкнув нотами, побежал обратно.
Анаит звонко расхохоталась. Ее смех всех очень порадовал. Артак взглянул на нее и прочел в ее пазах столько любви, что у него закружилась голова Шум на селе умолк. Горный ветерок принес прохладу. Больных и женщин развели по домам. Наспех поужинав, уснули одурманенные усталостью крестьяне. Лишь под стенами мельницы царило оживление: там собрались крестьяне, привезшие зерно для помола и ждавшие очереди. Сложив в круг мешки с зерном, они разожгли костер, готовясь ночевать под открытым небом и, усевшись прямо на земле вокруг костра, с шутками следили за пляшущими язычками пламени. Счастливое душевное состояние сделало Астхик и Артака по-детски любопытными и проказливыми. Решив позабавиться, они незаметно подошли к крестьянам и стали прислушиваться к их беседе.
Мрак сгустился. Светился лишь маленький костер, бросая красный отблеск на лицо крестьян и ближайшую стену мельницы. Крестьянам, как видно, доставляли радость это ночное сборище и ожидаемый помол. То один, то другой, закидывая руку назад, с чувством удовлетворения ощупывал уложенные тут же за спиной мешки с зерном, частою которых уже загрузили тесное помещение мельницы. Они весело перебрасывались шутками и прибаутками, слушали сказы и песни.
Артак удивлялся тому, как богато воображение этих вечно нуждающихся людей, одетых в заплатанную, изношенную и пыльную одежду, людей, добывающих хлеб свой тяжелым и горьким трудом. Они говорили без устали, щедро рассыпая богатства радного языка, чудесные и прекрасные, как драгоценные каменья. Увлеченные беседой, крестьяне не замечали Артака и Астхик.
Одноглазый крестьянин достал рожок и стал наигрывать. Стариной повеяло от этих звуков — казалось, явились тени предков, чтоб поведать о борьбе, горе, мечтах и тоске далеких древник времен.
Но вот крестьянин запел, перемежая пение размеренным сказом. И о чем только не говорилось в этом сказе. Чтобы собрать и запечатлеть всё, о чем пел крестьянин, недостаточно было бы од ной жизни и одной души, — нужна была неизмеримая душа нзро да, чтобы вобрать и осмыслить то, о чем говорилось в песне однл глазого крестьянина.
В полном молчании, с напряженным вниманием слушали крестьяне старинную «Песню обездоленного бедняка»:
