— Арцви, ты что это плачешь? — удивилась вошедшая с только что выпеченными хлебами Луис. Разрезав хлеб, она дала коню. Растроганный Арцви обнял Луис. Та рассмеялась.
— А как мы тут соскучились! Если бы ты знал, как соскучились!..
Дэшхо не почувствовала ни малейшей ревности к сестре, — она знала, как относится Луис к Арцви.
— Арцви должен на войну идти, — обратилась она к Луис, словно сообщая какую-то новость.
— И не говори! Какое горе! — отозвалась Луис. — Не грустно тебе, Арцви, что надо идти на войну?
— А что ты думаешь? Конечно, грустно! Жалко и Спарапета и народ… Зачем должно погибнуть столько народу?
Он задумался, затем покачал головой:
— А как бессовестно мы поступаем во время этой проклятой войны! Мы-то ведь люди: мы можем пойти на войну, можем и не пойти. И уж если идем, то берем всю вину за это на себя. А бессловесные кони чем виноваты? За что мы подводим их под мечи? Очень это бессовестно! Ну, как это я моеги скакуна под смерть подведу? Как подумаю я об этом, сердце сжимается…
На глаза Арцви опять навернулись слезы Он потянул скакуна за челку и прижался к нему щекой. Тот перестал жевать, поднял голову, ожидая ласки хозяина, затем мотнул головой, высвободил ее из рук Арцви и, вновь уткнувшись в торбу с ячменем, принялся с хрустом есть: он проголодался в пути.
Луис и Дэшхо рассмеялись, хотя глаза были полны слез и у них.
— Очень уж ты любишь своего коня, Арцви! — вздохнула Луис. — Да хранит его господь от опасностей!
— Эх, тоже сказала! — упрекнул ее Арцви. — Мне со Спарапета глаз спускать нельзя. Если — не дай бог — Спарапету будет грозить опасность, разве стану я жалеть себя или коня моего?
Арцви был занят какими-то мыслями. Внезапно он поднял голову и заговорил, но голос его звучал так, точно говорил кто-то другой, а не прежний Арцви:
— Может, вы думаете, что я не живой человек, не знаю, что такое молодость, что такое любовь? Много лежит у меня на сердце! Да только, если хотите всю правду знать, обет я дал, что не войду в мир, а сердцем своим и жизнью пожертвую ради Спарапета Ведь Спарапет — это и есть народ армянский!
Дэшхо опустила голову. Луис ласково гладила кудри Арцви.
— Хороший ты, Арцви. И хорошо сражаешься, правда? Арцви широко улыбнулся, сверкнув зубами.
— А я откуда знаю? — Помолчав, он добавил: — Не позволяет Спарапет, а то я не знаю, куда силу свою девать! Ведь на что это похоже? К чему людям война? Чтобы человек человека истреблял? Дали бы нам персы жить!
— Что бы ты тогда делал? — заинтересовалась Луис.
— Вернулся бы к себе домой, разводил бы коней.. И еще седла бы шил. Хорошие я шью седла, не натирают коням спины…
В давильню заглянула встревоженная Магтах, жена Ваража:
— Говорят, марзпан хочет завтра устроить избиение народа. Словно день потемнел, солнце затмилось для девушек и Арцви…
— Ну, я еду! Спарапет приказал не задерживаться! — сказал Арцви.
Пока он седлал коня, крестьяне окружили давильню.
— Значит, так, — обратился к ним Арцви, — Спарапет сказал, что, как только услышите шум, сейчас же начали выступление!
— Скажешь Спарапету — будет сделано, как он приказывает! — спокойно отозвался Саак.
Лусерэсу удалось незаметно вывести Арцви из города, выдав его за тайного юнца Васака.
Отряды Васака, встревоженные вестью о том, что с Бзнунийского побережья и из других областей стремительно двигается к Арташату восставший народ, начали особенно сильно прижимать население расположенных вокруг Айрарата местностей и усилили нажим на Атома. А в это время Вардан спустился со своим полком в Котайк через перевал Сота. Он избрал для своего полка этот сопряженный с неимоверными трудностями путь для того, чтобы ввести в заблуждение Васака, который держал под наблюдением всю линию Арташат — Хагхаз, предполагая, что Вардаи пойдет по северному побережью Севанского моря.
И вот в один прекрасный вечер, когда Васак ждал возвращения одного из своих карательных отрядов, в городе распространился слух, что приближается Вардан.
Пронзительно завизжали трубы, возвещая тревогу. Все всполошились. Все полки были поставлены на ноги. Удар ожидался со стороны Севанской дороги, а конники Вардана ворвались в город с востока. Паника поднялась в войсках Васака. Ночной мрак усиливал ее. Со всех концов города и из пригородов высыпали жители и вооруженные крестьяне и неожиданными нападениями из засад окончательно расстроили боевой порядок в войсках Васака.
Сепух Арташир метался по городу, как разъяренный барс, пытаясь собрать растерявшихся от неожиданности бойцов.
Васак понял, что ему надо или немедленно укрепиться в городе, или же вывести войска и быстро отойти по южной дороге к Сюнику, пбка этот путь отступления не перерезан, отойти — как бы ни был похож этот отход на бегство.
Молча смотрели на него растерявшиеся наларары. Васак принял решение: он приказал бросить все и быстро уходить по Сюнийской дороге.
