— Что решила братия? — справился Артак, имея в виду единодушное решение духовенства сопротивляться требованиям Азкерта.
— Братия закончила призыв к восстанию, направленный к Айраратской стране, — не подымая глаз, ответил Егишэ. — Через день-два выступим в нагорные области.
— С вами будут и нахарары?
— Кто из них пожелает… В этой войне никто не будет обращать внимания, идет ли с ним еще кто-нибудь, или нет. Каждый будет готов выступить, хотя бы в одиночку. Сгинул страх, государь: дух восстал и побеждает плоть!
— Надеюсь, что побеждать мы будем и на поле битвы! — с ударением, весело произнес Артак.
— Да будет нам оплотом дух победы! Не может быть поражения, если человек не страшится смерти. Сила его неиссякаема, и гибель она несет противнику… Смертью смерть поправ, будем жить бессмертным духом: побеждая смерть — проходит жизнь к дальнейшему бытию своему!
Артака воодушевили слова Егишэ. Он осознал, какой грозной силой является человек, поборовший страх смерти: ведь его нельзя победить. Единственное оружие врага — смерть, но смерть уже бессильна…
— Однако слепа та смерть, которая не освящена сознанием. Смерть должно принять сознательно. И правильно сказал некий наш древний мудрец, что «смерть без сознания необходимости ее — только смерть, а смерть, сознательно принятая, — бессмертие…»
Дверь кельи мягко распахнулась, и из ночной тьмы выплыло суровое лицо Езника Кохпаци. За ним следовал, улыбаясь, иерей Гевонд. В дверях были видны и другие пастыри.
— Благословение обители сей! — сказали вошедшие.
— Пожалуйте! — ответили, вставая, Егишэ и Артак; последний с поклоном предложил вошедшим сесть на шкуру.
— Не беспокойся, князь! — отказался Езник Кохпаци. — Мы привыкли сидеть на циновках.
Он подошел к Егишэ и уселся на циновке. Остальные расположились рядом с ним, а то и прямо на каменном полу.
— С добром ли пожаловал, князь? — спросил Езник.
— Не вовремя зашел проведать вас! Томлюсь одиночеством… — ответил Артак — Нахарары уже выехали. Вскорости выеду и я.
— Да будет с тобой господь!
— И с вами также!.. — отозвался Артак. — Но где же святейший отец и отцы епископы?
— Отдыхают! — отозвался Езник Кохпаци. Помолчав, Артак обратился к Езнику:
— В бытность мою в Александрии узнал я, что ты посвятил себя изучению философии…
— Ничтожными силами своими составляю опровержение лжеучения персидского. Давно уже могпэтан-могпэт тщится разобрать религию нашу и науки. Не имел я и в мыслях нарушить скромность и незваным войти в ряды мужей ученых. Не положено зазнаваться и мудрецам, не то что мне, ничтожному. Но поскольку могпэтан-могпэт в гордыне невежества и скудоумия своего дерзает противоборствовать высочайшей истине, долгом почитаю воздать ему должное мерой должной!
— По душе мне твое начинание, и близко оно к моим мыслям, — промолвил Артак. — Не позволяют мне воинские занятия отдаться наукам, но с радостью просмотрел бы я твой труд, если он при тебе…
— Вступление готово, — ответил Езник.
— Обяжешь меня, если дашь посмотреть.
Езник кивнул юноше-иноку, который, весь превратившись в слух, стоял в темноте за дверью.
— Еще в Александрии я задумал другой труд — в защиту Аристотеля против Платона. Но нападки персов вынудили меня выступить против их лжеучения. Жалею только, что вместо великого мудреца имею я своим противником жалкого и скудоумного софиста!..
Вернулся инок и передал Езнику Кохпаци довольно объемистую рукопись. Езник взял ее, бережно и с любовью вытер волосатыми руками и протянул Артаку, Любознательный юноша, большой любитель книг, таким же бережным движением приняв рукопись, прочел вслух:
— «Если кто-нибудь пожелает говорить о невидимом и извечном всемогуществе его, надлежит тому очиститься мыслью и с очей своих удалить гной, дабы…»
Продолжение Артак стал читать про себя. В наступившей тишине глаза всех присутствовавших были устремлены на молодого нахарара-философа, который даже в эти бурные дни не переставал интересоваться наукой. Артак углубился в чтение; лишь время от времени он слегка морщил лоб и полузакрывал глаза, углубляясь в смысл каждого нового прочитанного им аргумента.
— Когда пройдет година испытаний, полагаешь завершить свой труд? — спросил Егишэ.
— Надежду питаю… — задумчиво ответил Езник, не подымая глаз.
Артак опустил рукопись на колени. Он воздержался от высказывания похвал возвышенной мысли и классическому слогу Езника, считая, что вряд ли подобает ему поощрять столь ученого монаха.
Но блеск его глаз и сосредоточенное молчание более чем красноречиво свидетельствовали о его восхищении. Это почувствовал и сам Езник, поняли это и остальные присутствовавшие, с уважением и любовью взиравшие на юношу.
— Святой отец! — заговорил Артак. — В ответном послании ты утверждал следующее: «Имя ему — творец земли и небес; и до сотворения мира существовал он, вездесущий и самосущий». Могло ли не быть этого творца, то есть могла бы быть вселенная не создана?
Езник ответил:
— Если вездесущ он и предсущ, то предвечен он и безначален, то есть вне времени и непознаваем!..
Богословское собеседование развернулось; в него втянулись и остальные присутствовавшие.
