Подали яства и вино. Но Кодак не стал есть вместе с Гютом: здесь их роли уже определились: Кодак, как подчиненный, не имел права сидеть за одним столом с князем; соблюдать это правило было необходимо. Поэтому Кодак отказался от завтрака: он заявил, что сможет дотронуться до еды лишь после нахарара. Но в комнату он вошел и уселся на корточках у самой двери, перед Гютом. Хозяин и слуги намотали себе это обстоятельство на ус и стали прислуживать Гюту с еще более глубоким почтением.
Их бесшумная беготня взад и вперед привлекла внимание остальных постояльцев — князей и вельмож из Междуречья, Индии, Греции и нагорий Кавказа, пестрота одеяний которых придавала постоялому двору живописность.
Гют закончил завтрак, приказал вызвать хозяина и спросил, кто должен доложить Михрнерсэ о его прибытии.
— Я вызову распорядителя приемов, — предложил хозяин.
— Хорошо, что эта собака раньше нас попала во дворец! — сказал Кодак.
Гют вначале не отозвался, но потом, передумав, недоверчиво переспросил:
— Почему?
— Он первым пожалуется Михрнерсэ, и тот разъярится. А потом, прочитав ответное послание, рассвирепеет еще более!
— И ты с этой глупой головой надеешься быть принятым во дворце?
— Вот уже тридцать лет, — не гневайся, — как я нахожусь при марзпане и служу ему этой глупой головою.
— А знаешь, что сделается с тыквой, если ее тридцать лет держать в погребе?
Кодак быстро взглянул на него и невозмутимо ответил:
— Тыква сгинет, господин. Но я-то говорю не о тыкве, а о голове Кодака! Если б мы… — продолжал он спокойно и медленно, как бы размышляя вслух, — если б мы подоспели в первую минуту ярости Михрнерсэ, о почетном приеме нельзя было бы и мечтать. А так он полает, полает, и пока мы подоспеем, он уже будет только ворчать… А это не опасно!
— Нет, оказывается, голова у тебя не такая уж глупая! — смеясь, сказал Гют.
— Дворцовая голова! — не без гордости сказал Кодак. — Что же касается тыквы, то она произрастает на огороде.
Старик был намного умней и хитрей, чем казался на первый взгляд. Он намеренно напускал на себя простоватость: чтобы скрыть свою проницательность.
Вошел пышно разодетый посланец азарапета Персии. Он церемонно приветствовал Гюта и, придав серьезное выражение своему красивому юному лицу, с полуулыбкой сообщил:
— Азарапет не может принять вас сегодня. Приказано передать, чтоб вы ждали приглашения.
— Причина? — не скрывая возмущения, спросил Гют. Посланец сурово и сдержанно ответил:
— Дальнейшее — излишне! Я сказал вам все! — и, повернувшись, быстро удалился.
Кровь бросилась Гюту в голову. Его гнев усиливало еще то обстоятельство, что посланец говорил в присутствии хозяина постоялого двора. Когда последний вышел, Гют стал в ярости ходить по комнате взад и вперед.
— Не волнуйся, — сказал Кодак, — желчь разольется! Я отомщу и за это: как бы ни было, я армянин и сюниец!..
Гют не отозвался. Унижение так подействовало на него, что у него дрожали руки. Он часто направлялся к двери, как бы намереваясь выйти. Но куда идти?.. Кругом Персия, сотни фарсахов отделяют его от родной страны. И кому поведать о своем унижении? От кого узнать о способах мщения? Кто будет ему защитой, если его внезапно заточат в темницу? Гют хорошо понимал, что его миссия могла и не увенчаться успехом. Он вспомнил, что в Персик есть армянские нахарары и армянское войско. Но где они? Близко или далеко? Да и чем могли они помочь?
Один Кодак оставался невозмутимым. Он встряхнул головой и сказал каким-то новым и внушительным тоном:
— Слушай меня, государь! Оставим дорожные шутки! Ты не лишен разума, точно так же, как я не лишен опыта. Давай поразмыслим вместе На царя царей надежды нет — это ясно! Он неразумен и необуздан. А Михрнерсэ — человек разумный, и его гнев знает меру. Давай рассчитывать на него и искать пути. Умный враг — наполовину друг!
Гют на этот раз прислушался к словам старика, тем более что ничего другого ему и не оставалось.
— Гм-м!.. Говоришь, наполовину друг? — протянул он задумчиво.
— Ведь если против тебя ополчится разумный враг — то по разумному же поводу. Попробуй, предложи ему разумный мир, — увидишь, примет он или нет… Азкерт — это бешеный тигр: дай ему трех овец, он все равно бросится на тебя. Михрнерсэ же нужно наше вероотступничество, а не наша кровь.
Гют усмехнулся с горечью и насмешкой.
— Хорошо, хватит! — молвил он, с досадой отворачиваясь.
Кодак глядел ему вслед. Его взгляд был спокоен, но в глазах мелькнули едва заметные искорки. Он вышел в сад, мурлыча себе под нос единственную известную ему духовную мелодию.
Настроение у него было не очень плохое.
