«Уж если они посвятили себя подвижничеству, то, действительно, ни меч и ни огонь их не возьмет!» — подумал Михрнерсэ.
— Хорошо, останешься здесь! Вызову, когда понадобится. Иди! — сказал он Кодаку.
— Оставайся с миром! — раболепно склонился чуть ли не до земли Кодак, встал и удалился с опущенной головой.
Он думал о том, что становится влиятельным человеком, чувствовал, что высказанное им о Васаке мнение понравилось Михрнерсэ, что Михрнерсэ, вероятно, будет теперь опираться на Васака и что он, Кодак, укрепил позицию Васака при дворе…
Вечерело. Перед воротами постоялого двора в Нюшапухе придержал коня молодой всадник. В его красивых синих глазах играла улыбка, хотя движения его были нетерпеливы. На юноше было княжеское одеяние, он был легко вооружен, как и его телохранитель. Их вид и быстроногие скакуны выдавали чужеземное происхождение. Всадники спешились.
Телохранитель привязал коней к дереву и спросил своего господина:
— Прикажешь доложить?
— Скажи, что приехал князь Арсен Энцайни, начальник отряда армянской конницы в персидском войске.
Телохранитель подошел к двери и передал поручение телохранителю Гюта. Тот вошел к Гюту и, вернувшись, пригласил князя войти.
— Привет нахарару! — произнес новоприбывший, останавливаясь в дверях.
— Добро пожаловать! — отозвался Гют. — Войди, князь!
Гют поднялся навстречу гостю и обнял его. Кодак, скрестив руки на груди, ждал, пока приезжий поздоровается и с ним. Гость не замедлил сделать это.
— Какое унижение, князь! — взволнованно начал гость. — Мы в лагере узнали, что Михрнерсэ вас не принял… Такова, значит, благодарность за наши действия у Марвирота? Нет. князь, чем больше оказываешь им услуг, тем больше они тебя унижают!
— А что у вас в отряде? — спросил Гют.
— Всем полком поклялись сражаться за родину!
Гют почувствовал укол: ему показалось, что Арсен намекал именно на него, тогда как тот лишь простодушно и искренне делился с ним своим возмущением.
— Персы ненавидят меня за то, что я армянин. Но я не перестану быть армянином только потому, что персы меня за это ненавидят! — с достоинством заключил Арсен.
Гют был смущен. Его жгло оскорбленное самолюбие, но выхода он не находил, ведь он сам стал на путь, неизбежно ведущий к унижениям и потере чести. Он прибыл по делу Васака, которого ставил очень высоко и с которым очень считался, надеясь, что тот сумеет создать для князей достойное положение.
— Оскорбление нанесено, князь. Теперь уж поздно! — сказал он Арсену. — Князьям послано повеление явиться ко двору, на суд. Имя наше опозорено.
— Чистое имя пасть не может, в какую бы грязь его ни ввергли. Унижением честь не сохранить. Будем сопротивляться, князь! Отомстим персам за все! Вспомни, сколько наших погибло, воюя за них. Пусть и мы погибнем, но будем хотя бы воевать за самих себя…
Арсен с благородным гневом взглянул на Гюта и добавил:
— Мы решили отправить гонца к нашим, чтоб они сюда не приезжали и подняли восстание.
— Проиграем, — произнес Гют.
— Не проиграем! Я плохой христианин, да и отец мой тоже частенько забывал, какая разница между огнем и святым крестом. Но если вздумают насиловать мою волю, я буду биться за свою веру не на жизнь, а на смерть! Это уже вопрос не веры, а свободной воли… Едем со мной в лагерь, князь, здесь тебя могут унизить еще больше.
Гют скривил губи.
— Унизить могут всюду. Бахвальством честь не убережешь. Тут разум нужен. Нужно проложить себе путь к власти.
Арсену остался непонятен смысл этих слов Гюта, но на него повеяло каким-то холодком. Как будто глухая стена выросла между ними. Гюту было нанесено оскорбление, а од, видимо, соглашался его проглотить…
Арсен заговорил о другом.
— Сильно ли сопротивлялся марзпан требованию о вероотступничестве?
Гют замялся:
— Марзпан прилагал все усилия к тому, чтобы предотвратить бедствие.
— Но выполнил ли он свой долг перед отчизной?
— Так же, как и всякий армянин.
— Вот это хорошо! Это достойно марзпана! — воодушевился Арсен. — Значит, опасность, грозящая отчизне, объединила марзпана и Спарапета?
Гют не ответил.
— Конечно, могут найтись изменники и вероотступники. Они всегда найдутся… Но их и мы будем клеймить раскаленным железом!
Он начинал уже раздражать Гюта, который помрачнел и умолк.
Арсен почувствовал какую-то неприязнь с его стороны, какое-то внутреннее сопротивление. Причины он не понял, но стал прощаться.
— Приходи, приходи к нам, князь, когда станет тяжело на душе, — сказал он.
— Приду, — безразлично отозвался Гют, Арсен ускакал.
Арсен прибыл в Нюшапух не только для того, чтобы навестить Гюта. Отъехав от постоялого двора, он повернул коня на север, миновал сады и, выехав за город, остановился перед великолепным домом.
Тотчас же к нему выбежали слуги, очевидно, хорошо знавшие его, подхватили поводья и, приветливо улыбаясь, придержали стремя.
— Дома князь?
— Дома, дома, господин! — радушно сказал один из слуг.
