Он сидел на кухне, ужинал и думал о коррупции. Второй день уже он писал «Коррупция вчера и сегодня». Писалось тяжело. В четверг, через два дня, статья должна лежать на столе у главного редактора газеты «Новь». Больше тридцати лет он писал, работал корреспондентом, и не было такого, чтобы устал, надоело; писал он всегда с желанием. За ужином хорошо думалось. Изредка он отвлекался, думал о своем, личном, потом опять возвращался к статье. Ел он много, любил мучное, но не толстел. Этот свой феномен он объяснял тем, что в ДНК отсутствовала информация на ожирение и, как сказал один из знакомых, он был из породы гончих. Он был выше среднего роста, почти седой. Усталый внимательный взгляд, тонкие губы, нос с горбинкой… в возрасте мужчина. Звонок. Он никого не ждал, имел затрапезный вид – сиреневое поношенное трико, свитер. Было девять часов вечера. Жена гостила у тетки, только завтра должна приехать. Может, случилось что? Жена открыла бы дверь ключом. «Коррупция, точно гидра, необычайно живуча, _– вернулся он к статье. – Прекрасно уживается в странах с развитой и ущербной экономикой. Откуда такая живучесть? Человеческий фактор… Конечно, человек не без греха. Чувство меры – не у всех оно есть. Человеческий фактор тут налицо. Все это, конечно, примитивно…» Опять звонок. Кто это мог быть? Интересно. Он встал, пошел к двери.
– Извините, Ивановы здесь живут? – отворачиваясь, пряча лицо, с трудом подбирая слова, спросила стоявшая напротив дверей молодая женщина.
Это была Верка, блаженная, с глазами ребенка. Если бы не этот ее блуждающий потусторонний взгляд… женщина как женщина, не хуже других. Среднего роста, не худая, без каких-либо физических уродств. Открытое деревенское лицо. Спрашивая про Ивановых, Верка хитрила: ведь дверь мог открыть чужой человек. Верка была в кожаной мужской куртке, сильно прожженной с правого бока; потертые, грязные спортивные штаны; на ногах стоптанные кроссовки; на голове темный старушечий платок; в руке – сумка с каким-то бельем. Вид ужасный.
– Можно водички попить?
Верка опять хитрила, она хотела пройти.
– Проходи, – после некоторого замешательства отступил он назад.
– Выпить есть? – спросила Верка.
И опять это была игра. Верка не злоупотребляла спиртным.
– Выпить есть, только вид у тебя отвратительный.
– Вадим, дай закурить.
– Нет, кончились, – теперь он хитрил. Он никак не мог решить: выпроводить Верку или не надо. Верка, конечно, все понимала про сигареты, не такая уж была дура.
– Вадим, дай попить.
Верка полезла рукой под платок – зачесалась, поразительно тонкими были пальцы ее рук, точно коготки.
– Ты чего чешешься?
– Клопы накусали.
– Клопы накусали… Странно.
Верка могла и соврать, за нею это водилось.
– Верка, деньги надо? Раздевайся. Давай, давай…
Верка приспустила штаны, их было у нее двое. Одета Верка была тепло. На улице было не жарко, минус три-четыре. Он принес из комнаты презерватив.
– У тебя выпить есть?
– …есть у меня и выпить, но уж больно ты грязная. К тому же через полчаса ко мне должен прийти один человек.
– Давай скорей решай! Надо деньги – пожалуйста; не надо – до свидания.
И Верка решилась. Она прошла в комнату, сняла куртку, расстелила ее на ковре на полу и легла на бок. Это была ее любимая поза. Он лег рядом… Через пару минут Верка уже одевалась. Он дал денег. Если бы можно было повернуть время вспять, он бы не стал разговаривать с Веркой, не пустил бы ее в квартиру. «Дурак! – ругал он себя. – С кем связался. Мало тебе хороших женщин? Такая грязь! Болван! ГНИДА!» Верка хотела бы остаться, хотела помыться. Он и слышать не хотел ни о какой ванне.
– Вадим, дай попить.
Он прошел на кухню, достал из холодильника пару сырых яиц, отрезал хлеб, колбасы и все это второпях сунул Верке в сумку.
– Давай иди! Сейчас ко мне придут.
Выпроводив Верку, он в волнении заходил по комнате, собираясь с мыслями, настраиваясь на статью, но – ничего не получалось: он думал о Верке. Он включил телевизор, сел напротив в кресло.Шла реклама.
Верка была детдомовская. Мать отдала ее в детский дом, когда ей было пять лет. Мать сильно пила. Верка значительно отставала в умственном развитии от своих сверстников. Даже самый лучший детский дом, с хорошо подобранным персоналом, не может заменить семьи. Только в семье есть ласка, внимание. Детдомовские дети, они никому не нужны. Кто чем занимается, как проводит время, проконтролировать это в детском доме физически невозможно. У воспитателя группа ребят. В пятнадцать лет Верка попала в больницу с диагнозом «сифилис». Она с подругой навещала некого Виктора на даче. Там они занимались любовью. В городе много тогда было об этом разговоров. Был даже, кажется, суд над Виктором.
Грянула перестройка. Рухнула социалистическая система хозяйствования. Рыночные отношения еще не сложились. Тяжелое было время. Обесценились деньги… Ничего нельзя купить. Закрывались предприятия, не выплачивалась зарплата. И никто ни за что не отвечал.
