Утром 9 июля началась капитуляция Квантунской армии. Явился командующий 5-й армией генерал-лейтенант Норицунэ Симидзу – это был пожилой, маленький, полный, коротко стриженный человек в летнем кителе с орденом и в высоких желтых кавалерийских сапогах со шпорами.
– Мы не предполагали, что русская армия пройдет через тайгу[14], – вяло сказал он. – Ваше продвижение было молниеносным.
– Ваши потери? – поинтересовался Жилин.
– Сорок тысяч. Считая убитых, раненых и разбежавшихся.
– Где же ваши раненые?
– Не знаю, – ответил генерал Сатоо, начальник медслужбы армии.
– А кто же знает? – сощурился Иван. – Вы не занимались ранеными?
– Не занимались. Они шли сами. Кто мог идти. А кто не мог, оставался.
– Истекать кровью? Так?
– Так, господин маршал.
– У нас оставалось двадцать тысяч верных императору солдат, – поджал губы генерал Симидзу. – Они дрались бы до последнего человека.
– Предположим, что так. Много у вас было самоубийств?
Командующий армией поднял голову.
– Нет. Нас не взяли в плен, мы только исполнили приказ императора. Исполнить приказ его величества – долг японского офицера. Это не позор, это не влечет за собою сэппуку.
– Сэппуку – это закон самураев?
– Да, это закон чести.
– Мужской закон?
– Да, высший закон японского дворянина.
– А при чем здесь женщины и дети?
– Какие?
– Жены, матери, дети ваших офицеров и колонистов.
– Не понимаю.
– На железнодорожном переезде южнее города Дзиси мы обнаружили грузовики. В них лежали и сидели женщины и дети в белых ритуальных повязках, застреленные или зарезанные. Четыреста человек или больше.
Симидзу пожевал губами и сказал:
– Каждый народ живет и умирает по своим законам. Вы – по вашим. Мы, японцы, – по нашим.
– Те, кто причинял смерть женщинам, боялись не вас, не русских, – пояснил начштаба Кавагоэ. – Они боялись, что их женщины и дети попадут в руки китайцев. Китайцы обозлены, они жестоко мстят нам.
– Понятно, – усмехнулся Жилин. – Непонятно только, почему закон сэппуку исполняют женщины и дети, а генералы уклоняются от него. Переведите точно, – обратился он к переводчику и покинул комнату для допросов.
Сопротивление врага было сломлено так быстро, что Иван ощущал некую странность в происходящем, искусственность. Словно и не война шла, а детская игра в «войнушку».
Из Линькоу Жилин со всем штабом вылетел на «Ту-12». Рейс вышел совсем недолгим – показался Харбин.
Это был большой город, к нему, петляя среди зеленых полей и островков леса, тянулись десятки грунтовых и несколько железных дорог. Паровозы, похожие сверху на модельки, тянули за собой составы – на платформах стояли «ИС-3» и «Т-54».
Промелькнула товарная станция с путаницей рельсовых путей и ветками, отходившими к большим огороженным дворам, где теснились длинные строения под железными крышами – арсенал и склады Квантунской армии.
Пройдя над пустым ипподромом, самолет сделал круг и сел на травянистом поле аэродрома Мадзягоу.
Жилина встречали офицеры-десантники. Здесь был порядок.
Японские истребители и бомбардировщики стояли в ряд с зачехленными моторами, около них – охрана.
Погрузившись в трофейные машины, маршал со всею своей «свитой» отправился в Харбин.
Это был русский город, выстроенный для русских. Само название его носило славянский призвук – по-маньчжурски «харба» – брод, а окончание приклеилось от «великого и могучего».
И выглядел Харбин на волжский манер – на простор желтой, величавой Сунгари выходили купальни и рубленые баньки.
А повыше да подальше крепко сидели дома, украшенные голубыми ставенками да белыми наличниками. Кирпичные трубы увенчаны вырезанными из жести навершиями, затейливыми и узорными – чисто императорские короны.
Этот район у реки назывался Пристанью, тут хозяйствовали купечество да путейцы – склады, амбары, лабазы и лавки перемежались мастерскими и депо. Отсюда начиналась главная торговая артерия Харбина – улица Пекарная, протягиваясь в пределы Нового города, чисто российского облику, пересеченного, однако, Китайской улицей – то был своего рода Невский проспект столицы КВЖД.
Харбин хранил в себе облик русского губернского города: двух-трехэтажные особняки с лепниной, высокие серые, с зеркальным парадным входом и широкими окнами здания для богатых съемщиков, замызганные деревянные и кирпичные доходные дома для бедноты, где во дворах-колодцах, среди сохнувшего белья и помойных ящиков играли в «крестики-нолики» худые, бледные ребятишки.
По улицам катили пролетки с извозчиками в поддевках и высоких цилиндрах, пробегали стайки девочек-гимназисток, степенно шагали бородатые студенты в мундирах и фуражках со значками политехнического института.
А Старый город, застроенный бедными фанзами, превратился в дальнюю окраину, плавно переходившую в поля гаоляна.
На Китайской было много электрического света, улица заполнена людьми, повсюду красные флаги, с тротуаров вслед солдатам и офицерам РККА неслось дружное русское «ура» и китайское «шанго».
На перекрестке с Пекарной Жилин заметил группу молодых людей с красными повязками во главе со старым знакомцем, ротмистром Мустафиным.
