— Вижу я, — проговорил он, — что нет мне веры! Все молчат, никто ответить мне не хочет, так пусть же тогда сам народ меня казнит. Отдаюсь во власть его... Пусть умру я, если думают киевляне, что повинен я в вероломстве... Но пусть только скажет мне народ, что не верит он моей клятве...
— Я, Владимир, верю тебе, — вдруг сказал Зыбата, — Богу неведомому, христианскому служу я и знаю, что не попустил бы он клясться своим именем, если бы была на тебе кровь брата твоего. Народ киевский! Неповинен в злодеянии Владимир князь... Неповинен он, а ежели умереть тут ему суждено, так и я умру вместе с ним...
— Спасибо, Зыбатушка, — тихо проговорил князь.
Он хотел ещё что-то сказать, но вдруг, словно шум морского прибоя, загудели голоса:
— Неповинен князь Владимир, неповинен в Ярополковой смерти! Хотим тебя князем над нами. Привет тебе, стольный князь киевский!
— Спасибо тебе, народ мой, — крикнул Владимир, когда крики несколько смолкли, — спасибо тебе. Обещаю тебе, что по княжьей правде своей разберу я, кто виновен в Ярополковой смерти, и покараю вероломцев. Но теперь хочу я поклониться телу Ярополка, хочу плакать у него, вспоминая детство наше. А потом суд мой праведный и для виновных беспощадный...
Он тронул коня...
День стоял жаркий... После полудня нагнало туч, а к вечеру всё заволокло, предвещая грозу.
— Недоброе творится, — говорили крещёные люди. — Видно, Господь прогневался на нас.
Но не Господь гневался на киевлян, а одна из жён княжеских, Миловзора, спорила с князем, как назвать своего будущего сына: княгиня хотела назвать его Аскольдом, а князь — Туром.
— Проклятие моё ему! — обозлился князь и ушёл, хлопнув дверью.
Снова раздался гром, всё вдруг зашумело и загудело вокруг. За первым ударом послышался другой и третий, и наконец всё смолкло. Проклятие отца, тяготевшее над ребёнком Миловзоры, вылетело в трубу и унесло с собой новорождённого, чтоб отдать его на воспитание нечистой силе, которая находилась в недрах земли, в Торовой горе, над самым Днепром, в трущобе лесной, в ущелье берега, называвшегося Чёртовым бережищем. Там завела она свой стольный град для упырей, ведьм и русалок, прибрав к своим рукам весь Днепр, и, раскинув свои адские сети, ловила ими людей, которых учила «бесстыдно всякое деяние делати».
На этой горе впоследствии поставили кумира с головой из чистого золота и серебряной грудью. Кумира этого называли Перуном, ему поклонялись язычники, а христиане говорили, что в нём покоится нечистая сила, распространявшаяся по всему бережищу и овладевавшая некрещёными.
Но вот настало время, когда пришёл святой апостол и водрузил крест на высоком холме, взвыла тоща нечистая сила и оставила священный холм, берег и рощу, и чтобы не поддаться могучей силе креста, нечистая сила «отвела русло Днепра от священного холма и предоставила ведьмам простор в затоне Черторыя».
Княгиня Ольга, низвергнув идола, поставила на этом холме златоверхий терем, который гордо смотрел на окрестности Киева и видел Днепр, скрывавшийся в густом лесу, реку Почайну и заветные луга. На речке Глубочице, впадающей в Днепр, княгиня Ольга воздвигнула храм во имя св. Илии, громовержца, которого язычники назвали христианским Перуном.
За Днепром находилось озеро Золоча; далее виднелись пески и холм Лысой горы, где ведьмы собирались в лунную ночь и держали там совет, а язычники у подножия его справляли свой праздник Купалу.
Направо вдали виден был Витичев холм, за который прятался Днепр, а за холмом — часть села Займища; немного левее чернела могила Аскольда. Правее, близ рощи, у Аскольдовой могилы расположено было село Берестовец. Ещё далее, за ручьём Лыбедью, виднелись сёла Шулавщина и Добрынине с боярскими теремами. За ними находилось княжеское Перевесище и холм Дира. На левом берегу Лыбеди чернел дремучий лес. За рощей Аскольда светилась Почайна и озеро, с левой стороны которого была каменная могила Олега, а за нею село Предиславино.
Прекрасен был Киев, это преддверие рая, как говорили тогда. И затосковала нечистая сила; ей не нравился водружённый на высоком холме крест, на который она не могла поднять своего взора. И вот вздумала она отомстить. Созвала она всех колдуний и ведьм на Лысую гору, которые и решили воспитывать малюток на «средства и иждивение силы нечистой». Первым опытом такого воспитания, по преданию, был сын князя Рюрика, вторым Владимир и третьим — сын Миловзоры, проклятый отцом.
Поспорив с князем о том, как назвать своего будущего ребёнка, Миловзора занемогла и велела позвать повитуху.
— Не добре, — сказала та. — Знать, злое слово убило младенца.
Когда эта весть дошла до князя, он закручинился и пожалел о своём проклятии, но было уже поздно. После этого он сказал своей матери, княгине Ольге:
— Не любо мне, княгиня-матушка, в Киеве: хочу за Дунай... Посажу Ярополка в Киеве, а Олега в Деревскую землю и сам пойду на стол великокняжеский в Переяславец.
