Они доедали последнее пирожное и обсуждали «Павшего Ахиллеса», расположившись под огромным мобайлом, смахивающим на истощенного осьминога. Смит говорил о своих великих идеях и о злобных критиках, бездушных и бесталанных кровопийцах, что обитают в воскресных изданиях и ненавидят все живое. Она же рассказывала о своих родителях, которые знали Арта и знали, почему он не должен был ей нравиться; а также об их солидном состоянии, надежно вложенном в лес, недвижимость и нефть. Он сочувственно погладил ей руку; она опустила ресницы и улыбнулась эллинистически…
– Вы знаете, – признался он наконец, – сидя изо дня в день на этом пьедестале, я часто говорил себе: быть может, мой долг – вернуться и еще раз попробовать открыть глаза обществу! Быть может, сумей я освободиться от грубых земных нужд… Доведись мне повстречать женщину, подобную… но нет! нет, я не знаю такой! Увы!..
– Говорите! – вскричала Глория. – Прошу вас, продолжайте! Ведь и меня, признаюсь, посещала мысль, что иной художник мог бы избавить меня от мук… Что лед одиночества, сковавший мою душу, мог бы растаять под взглядом нового творца красоты! Если мы…
В этот самый момент малорослый и чрезвычайно некрасивый мужчина в тоге звучно прочистил горло и объявил:
– Вот этого я и боялся.
Был он тощ, морщинист, неопрятен и несомненно страдал язвой желудка и разлитием желчи. И он, указуя на них обвиняющим перстом, повторил:
– Именно этого я и боялся!
– В-вы кто? – спросила Глория.
– Кассий, – представился он. – Кассий Фитцмюллен, критик на покое из «Дальтон Таймс». А вы собрались дезертировать?
– Вам-то что до этого? – уточнил Смит, поигрывая античными мускулами.
Кассий покачал головой.
– Что до этого? Вы представляете собой угрозу всему нашему образу жизни! Если вы уйдете, то станете, разумеется, художником либо педагогом – и, рано или поздно, вольно или невольно, словом или жестом выдадите то, о чем давно подозревали. Я слышал все ваши разговоры. Вам известно – теперь уже точно известно – что здесь находят последний приют все критики: старея, мы сходимся сюда изображать то, что так ненавидели в прошлой жизни. Вот почему с каждым годом число римских сенаторов растет.
– Я давно подозревал нечто подобное, – сказал Смит, – но не был уверен.
– Довольно и подозрения. Вы опасны и подлежите суду!
С этими словами Кассий хлопнул в ладоши и возгласил:
– Суд!
Процессия древних римлян медленно вступила в зал и окружила влюбленных. От них веяло пылью, старой бумагой, желчью и временем.
– Они желают вернуться к человечеству! – объявил Кассий. – Уйти и унести с собой свое знание!..
– Мы же не скажем! – всхлипнула Глория.
– Поздно! – сурово ответил один из критиков. – Вы внесены в каталог!
Он извлек из тоги брошюру и зачитал:
– Номер 28 – «Скорбящая Гекуба». Номер 32 – «Поверженный Гладиатор». Поздно! Ваше исчезновение будут расследовать.
– Суд! – повторил Кассий.
Сенаторы медленно обратили большие пальцы вниз.
– Вы отсюда не уйдете.
Смит усмехнулся и ухватил сенаторскую тогу крепкими пальцами скульптора.
– Ничтожный человечек, как думаешь ты задержать нас? Довольно Глории взвизгнуть – и сюда прибежит сторож. Довольно мне размахнуться – и ты неделю не встанешь!
– Сторож спит, а его слуховой аппарат мы отключили. Критики тоже, знаете ли, понимают в таких вещах! Отпусти меня, не то будет хуже!
– Давай-давай! – Смит наматывал материю на кулак.
– Суд! – с усмешкой повторил Кассий.
– Он предавался современному искусству, – сказал один из сенаторов.
– Следовательно, у него наклонности христианина, – заявил другой.
– Христиан – ко львам! – заключил третий и хлопнул в ладоши.
Смит увидел в темном углу зала нечто шевелящееся – ив ужасе отскочил. Кассий оправил тогу.
– Вы не имеете права! – закричала, закрывая лицо руками, Глория. – Мы же из греческого периода!
– Среди римлян поступай по-римски, – хихикнул Кассий.
По залу прошел острый кошачий дух.
– Как вы ухитрились? Откуда здесь лев? – полюбопытствовал Смит.
– Одна из форм гипноза, необходимая в нашей профессии, – благодушно пояснил Кассий. – Большую часть дня он у нас спит. Вы не задумывались, почему из этого музея никогда ничего не крадут? А были попытки, были! Но мы, хе-хе, блюдем свои интересы.
Тощий лев-альбинос, по целым дням украшавший главный вход, неслышно вышел из темноты и зарычал, – коротко, но громко. Смит заслонил собой Глорию. Когда лев приблизился, Смит оглянулся – но ни одного сенатора уже не было; лишь в отдалении еще слышался топот кожаных сандалий.
– Мы одни! – встрепенулась Глория.
– Бега! – приказал Смит. – Я задержу его. Постарайся спастись!
– Покинуть тебя? Ни за что, любимый! Вместе – сейчас и до конца!
– Глория!
– Джей!
В этот момент лев возымел намерение броситься на добычу – и не стал тянуть с его осуществлением.
– Прощай, возлюбленный!
– Прощай! Прошу тебя – один поцелуй перед смертью.
Лев прыгнул, испуская хриплый рык и сверкая зелеными глазами.
– Согласна! Их уста слились.
