На дворе мы попрощались с дядей и французом, Руженка поправляла свою «Радостную осень», улыбалась французу, а тот улыбался ей. Прежде чем мы сели в машину, он чуть высунул белый платочек из кармана своего элегантного пиджака, наклонился к своим гетрам, погладил живот, где кончалась борода, и поцеловал Руженке руку. Она была от этого сама не своя. Когда мы выехали из тяжелых железных ворот и в последний раз помахали оставшимся во дворе, я посмотрел на воротник отцовского мундира и сказал про себя: сейчас он отвезет нас домой, но сам поедет дальше. Уже дело к вечеру, и он поедет на банкет. Странно, что он едет на банкет прямо с завода. Он мог поехать на завод в гражданской одежде, так, как ходит обычно, а потом зайти домой и переодеться. И я сказал сам себе: и домой вернется ночью или к утру, чтобы снова поймать меня в моей комнате у окна и спросить, почему я не сплю… И я сказал себе: теперь он, наверное, опять следит за улицами, по которым мы едем, он как сыщик. Перед нами ехала темно-коричневая «шкода», когда я поглядел в заднее стекло, увидел, что синяя «татра» едет за нами по пятам, и хотя она была вся синяя, она казалась мне похожей на желтую луну. Буду молчать, сказал я себе, какое мне до этого дело. Какое мне дело. Он сам знает, что «татра» едет за нами. И нарочито громко я спросил Руженку, которая — все еще в полном восторге и все еще сама не своя — поправляла свою оранжевую шляпку: что говорят французы?..
19
А затем наступил праздник.
Полицейские на перекрестках совсем по-человечески улыбались, что само по себе было чудо, когда такое случается, чтобы какой-нибудь полицейский на перекрестке по-человечески улыбался, пешеходы на улицах рассказывали анекдоты, в парке у памятника Штернбергу совершенно чужие люди на скамейках здоровались и смеялись, в трактире на Градебной улице, где живет старая вдова учительница, пели и играли так дружно, что было слышно даже у нас. Наконец, в пограничных районах объявили то самое чрезвычайное положение, о котором говорили по радио и на заводе, а самое главное — распустили Судетскую партию, и дело с концом.
— Распустили Судетскую партию, штурмовиков, и баста, — смеялась пани Гронова в коридоре возле огромной корзины с бельем, когда увидела, что я возвращаюсь из школы, — запретили их. Они думали, что вырастут до неба, ну-ну, так им и надо!..
Но я спешил, по неизвестной причине я сегодня был ужасно голоден, а Руженка, когда я ввалился в кухню, схватила кипу газет и воскликнула:
— Баста. Судетской партии и штурмовикам пришлось бежать через границу! — А потом она села с газетами к буфету, где стояла гречневая крупа и бутылка молока, и сказала: — Я это знала, что Гитлер заткнется. Я и Коцоуркова знали об этом уже в марте, когда это случилось с Австрией. Только тогда мне никто не верил. Еще бы, кто нынче верит всяким предсказаниям — люди потеряли разум. Единственно, у кого сохранился разум, так это у француза, пана уполномоченного, надеюсь, тебе ясно, кого я имею в виду… Вот здесь в газетах пишут, — потрясла она газетой, удивительно как газета не порвалась, — что после объявления чрезвычайного положения в пограничных районах наступил Судный день. Кирхи там полны, молятся за мир, а в парках свалены груды оружия и свастика. Отец там увидит симпатичные вещи, — кивала она головой. — Ведь он вчера спешно туда поехал: не то в Хеб, не то в Аш, не то еще куда-то и вернется только завтра днем. Только завтра днем, — весело хлопнула она по газете, — слава богу, а Гитлера ждет смерть! Подогреть тебе суп — я сегодня сварила?
Я был очень голоден и с нетерпением ждал обеда.
— Но если бы только смерть, — бросила она газету на стол и пошла к плите, — если бы только смерть в этом подземелье среди костей, жаб, кошмаров и огня. Я еще кое-что знаю. Только не идет у меня из головы этот Грон… Но почему!.. — воскликнула она, схватила полотенце и плеснула на тарелку из одной кастрюльки, стоящей на плите, немного горячей воды. — Но почему Гронова поет, будто она в опере, оно, конечно, — она сегодня стирает, но Грон сердится, словно все, что происходит, его не интересует. Вроде бы он с этим чрезвычайным положением не согласен. Вроде бы его не касается, что распустили Судетскую партию и штурмовиков, что со всем этим покончено. Я видела Грона перед обедом возле входа в подвал, чего-то он там снова сверлил — у него была красная островерхая шапка и какая-то палка... — Вот суп, — сунула она мне на стол тарелку с каплей горячей воды. Я отодвинул тарелку. С первого взгляда было ясно, что это несъедобно. Я ждал обеда. — Ну, так я тебе расскажу, что я знаю еще, — и она снова села к буфету, в котором были гречневая крупа и бутылка молока, — доскажу, пока мать не вернулась, она может прийти каждую минуту, пошла что-то купить. Просто Гитлер погибнет не только в подземелье и в огне, но он еще и отравится!
Когда я прыснул со смеху, она вскочила и крикнула:
