Вариации для темной струны полностью

— Этого я не могу знать, — ответил я, посмотрев на отца, который опять следил за мной холодными прищуренными глазами, а потом вдруг что-то на меня нашло, я сказал: — Может, когда я буду такой же старый как вы, я тоже буду пить. Почему бы нет… — пожал я плечами и увидел, как отец приподнял брови. — Что из того? Что в этом плохого? Разве это преступление, что вы пьете? — улыбнулся я в лицо отцу и, повернувшись к дяде, сказал: — А что это такое — затемнение и производственный кредит?

После минутной тишйны отец поднял глаза и сказал:

— Хочешь получить пощечину? Секунду назад ты был немой, а теперь разболтался.

— Производственный кредит — это наука, — бодро засмеялся дядя. — Это наука, Михалек… — Мне показалось, что он непривычно развеселился, выпил, что ли. — Ну, а затемнение, затемнение, дай бог, чтобы ты не узнал, что это такое, об этом пока лучше не спрашивай, пан уполномоченный объяснил бы тебе, что такое затемнение, но… — Дядюшка рассмеялся и закурил сигарету.

Француз вежливо улыбался и гладил бороду, Руженка вздрогнула, но как-то восторженно, отец сидел неподвижно и спокойно, взгляд его был холоден.

Потом разговор перешел на Сиам, куда еще в прошлом году что-то вывозили с завода, а в последнее время уже не вывозят. Дядя встал и подошел к разноцветной карте мира. И отец встал и подошел к карте, а за ними и француз. Пока они стояли к нам спиной, я толкнул Руженку и показал ей на рюмку. Она испуганно заморгала, а потом с быстротой молнии кивнула. И это случилось. На десятую долю секунды я испугался, что раскашляюсь. Крепкий пряный запах, похожий на ментол, оказался совсем другим — у меня загорелись голова, грудь и плечи. Действительно, сомнений не оставалось — это был ликер, как и у нас дома. Когда они отошли от карты, я даже не облизывался, а спокойно смотрел им в лицо.

— Сиам — интересная страна, — сказал дядя, когда они сели. — Ее хорошо просто так посмотреть, — кивнул он мне. — Путешествовать надо. Кто все время сидит дома, ездит только к Валтицам и Вранову и никогда не ездит за границу, тот мало что узнает в жизни! Когда мне было двадцать лет, я объездил всю Германию и Балканы, был в Царьграде, в Египте и трижды в Вене.

— Я тоже, — улыбнулся я дяде, — в последний раз я там был в прошлом году на пасху…

— Послушай, Михал, — бодро сказал дядя после минуты мертвой тишины, во время которой у меня вокруг губ играла незаметная улыбка, — не знаешь ли ты случайно, кто автор памятника в Штернбергском парке? Памятника Штернбергу, возле которого растут анютины глазки и стоят скамейки, на которых сидят… где от пруда иногда доносится прекрасная оперная музыка… не знаешь, ну так вот… это был знаменитый чешский скульптор, обрати внимание, его имя написано там на пьедестале… Послушай, — моргнул он мне неожиданно, — знаешь, почему вокруг вашего дома ходит патруль?

Я кивнул головой и попробовал улыбнуться.

— У тебя ощущение, что ваш дом днем и ночью стерегут, как… какую-нибудь тюрьму?

— Нет… — заикаясь, сказал я.

В эту минуту отец допил рюмку и посмотрел на меня. Но и на этот раз посмотрел равнодушно, без всякого интереса.

— И ты боишься, когда к вам кто-нибудь приходит в гости?

— А чего мне бояться, — сказал я, глядя на отца, на его холодное, равнодушное лицо, — чего мне бояться? Если бы к нам кто и пришел, я бы этого не знал. Разве что было бы как раз затемнение, — улыбнулся я французу, — затемнение луны. Я ведь лунатик.

— Лунатик? — удивился дядя, но отец стукнул кулаком но столу, и дядя сказал: — Конечно, чего тебе бояться, страх — это глупость. Только не бояться и не поддаваться слабостям и чувствам…

— Знаешь, что это такое, — внезапно спросил отец и проницательно посмотрел мне в лицо, уже совсем почти не освещенное солнцем, светившим за решеткой, — что такое заключение?

— Это монастырская школа, — сказал я сухо.

Отец снова стукнул кулаком по столу и встал.

— Поедем, — сказал он сухо.