Конечно, в такую погоду нужно было играть в трусах и рубашке, мы все так и были одеты, вторая половина дня была очень хорошей, солнце светило ясно и спокойно, и хотя мы не очень бегали, но чувствовали, что согреемся во время игры. Только мне было жарко с самого начала, хотя я еще не играл. Неожиданно мяч стал летать по полю как сумасшедший, и мне показалось, что температура перестала мне мешать. Наверное, это произошло из-за неожиданной возможности принять участие в игре. Сначала казалось все мелочью, например отбросить мяч в середину поля, я был беком, но постепенно этих мелочей становилось все больше и больше и моя температура росла чем дальше, тем выше. Я посмотрел на скамью, на которой сидели зрители из нашего класса, и мне пришло в голову, что я мог бы им показать, как умею играть. Потом я посмотрел вперед на поле, где бегал Брахтл, и решил, что буду играть как можно лучше. Чтобы Брахтл понял, как он ошибся, когда меня не выбрал, чтобы в следующий раз, если, конечно, он желает моего участия в его команде, он договаривался со мной, а я, поразмыслив, мог бы ответить, что буду играть с Букой, что я к нему привык, но что… У меня в голове пронеслось, как он презрительно относился ко мне в последние дни — и разговор о сигаретах, и о велосипеде, и о прогулках во время затемнения, а главное — о том, что он сказал мне в парке возле ковра из цветов: война не для овечек — она только для обстрелянных… И это все решило. Зло исподволь и тихонько раскинуло свою сеть, невинные бутоны превратились в розы...
Наконец Грунд дал свисток, первый тайм кончился со счетом 1:1. Зрители из нашего класса встали и выбежали на футбольное поле, кое-кто из взрослых, которые следили за игрой, понемногу стали расходиться, а некоторые, наоборот, остались.
Пани с коляской отъехала от угла ограды и стала сперва возить коляску на одном месте — качать ребенка, потом переехала к другому углу ограды. Человек в золотых очках принялся чистить свои стекла какой-то тряпочкой, но какого цвета была тряпочка, я на таком расстоянии не разглядел. Тот, бледный с проседью, в шляпе, смотрел на поле, на то место, где стоял я, а когда увидел, что я на него смотрю, то медленно пошел вдоль поля за пани с коляской… Потом ко мне подошел Бука и спросил, не смогу ли я после перерыва играть вместо Бернарда на левом крае, потому что я хорошо бью левой ногой.
— Ты хорошо бьешь левой, — сказал он, может, ты немного левша?
А когда я ответил, что нет, он сказал, что, к сожалению, здесь нет его брата, вот когда я к ним приду… Так я из бека превратился в левого крайнего. Справа от меня был Гласный, Бука и Тиефтрунк, позади — Арнштейн. Против меня стоял Броновский.
Когда Грунд дал свисток к началу второго тайма, над нами по ясному небу пронесся ураган, что-то прогремело — это была эскадрилья самолетов, я вспомнил, что идет мобилизация, и услышал, как Коня на скамье присвистнул и сказал — не началась ли война. Доубек вскочил со скамьи и побежал к углу футбольного поля, к ограде — наверное, пошел добывать розы для лучшего игрока. Человек в золотых очках давно перестал протирать свои стекла, он пошел в сторону пани с коляской, а потом к футбольным воротам противника. Тот, бледный с проседью, в шляпе, медленно шел вдоль линии поля и внимательно следил за мячом. Ну, а потом Гласный забил гол и мы повели со счетом 2:1. А потом случилось так, что судья Грунд стал подсуживать нашим противникам.
