Начал нам свистеть, что мы, дескать, все время нарушаем правила, и больше всего свистел мне. Наверное, в эту минуту он хотел мне доказать свое превосходство, наверное, потому, что я его все время игнорировал, и чем дальше, тем больше я понимал, что это не кончится добром. Температуру я уже совсем не чувствовал, только где-то внутри, в голове, у меня роились мысли о Брахтле и о всех предшествующих днях, о том, что он презирает меня, и во мне все больше пробуждалось, вырастало, поднималось неясное чувство. На свистки Грунда мы ответили пятиминутным молчанием. Началось с того, что он обвинил Арнштейна, будто тот коснулся мяча рукой. Бука протестовал, Брахтл стал на сторону Грунда, а все из команды Буки кричали, что Грунд жульничает. Он обиделся и стал важничать. Хотел бросить свисток на землю, но ограничился тем, что поддал ногой по камешку и несколько раз холодно посмотрел на меня. Теперь я уже был совсем уверен, что это добром не кончится, и все случилось раньше, чем я ожидал. Мы столкнулись с Броновским, который играл против меня, и Грунд свистнул, будто я толкнул Броновского. Начался скандал. Брахтл, конечно, снова защищал Грунда, и тут, пока мы стояли несколько секунд один против другого — Броновский и я, — наши глаза встретились. И я даже не помню, как мне пришла в голову отличная идея. Я окликнул Броновского по имени, чтобы он сказал правду и тем самым помог мне. Чтобы не оставлял этого так. Что все это очень важно и что я никогда не забуду этого. И Броновский действительно крикнул, что я его не толкал, что я даже не дотронулся до него. Хотя это уже была не совсем правда. И как только он это сказал, я тоже взял слово…
— Так дальше не может продолжаться, — крикнул я, — судья подыгрывает противнику, он дурак и не умеет судить! И вообще, — раскричался я на Грунда,— брось это дело и убирайся с поля. Собака идиотская!
Грунд на минуту остолбенел. Остолбенели и все остальные. Остолбенел и я. Грунд швырнул свисток на землю, поддал его ногой и пошел с поля. Мальчики со скамей смотрели на него, Копейтко сделал какой-то жест, но Грунд оборвал его, чтобы он не паясничал. Смотрели на него и люди с другой стороны поля — та пани с коляской в углу ограды, и тот человек в золотых очках, и тот, бледный с проседью, в шляпе, но последний скорее глядел на меня, чем на него. После игры Грунд подошел ко мне и бросил мне в лицо страшное слово, которое иногда говорят дома, когда читают газеты или слушают радио: «Эсэсовец!» Наверное, я бы стукнул его. Кулаки мои уже сжались. Но прежде чем я их поднял, Грунд отпрянул, как-то съежился, непонятно быстро весь изменился. Он сказал, что я не должен этого делать, и посмотрел с упреком — такого, мол, он не ждал от меня. И я в этот момент тоже пожалел о происшедшем, хотя и не выношу Грунда за его высокомерие. Я сказал, что я не эсэсовец. Что он обязательно будет в следующий раз судить и чтобы выбросил случившееся из головы. Что с этим покончено. Мы чуть было не подали друг другу руку. Мне даже показалось, что он хочет меня обнять. Но случай с Грундом даже в малой степени не касался того зла, которое назревало во втором тайме и в конце игры. Когда Грунд подошел ко мне и сказал, что я эсэсовец, тогда-то оно почти и произошло…
Инцидент между мной и Броновским оставили в стороне и продолжали игру без судьи.
А потом случилось так, что я забил гол.
С помощью их бека Коломаза.
Как раз в тот момент, когда над нами загудела еще одна эскадрилья самолетов.
Наша команда в одиннадцать человек издала победный крик — мы выигрывали 3:1. Пани с коляской отпустила ручку, человек в золотых очках громко закричал «браво», тот, бледный с проседью, в шляпе, стоял возле линии и одобрительно смотрел на меня. Но Брахтл вдруг стал кричать, что гол не считается. Что я был в офсайде… И обратился к Грунду, стоявшему возле скамейки, но Грунд был красный и злой и не хотел ничего знать…
Брахтла с трудом утихомирили Бука, Гласный, Тиефтрунк и остальные, и мне тогда захотелось бросить ему в лицо, чтобы он посчитался с Коломазом… Но не только это, а еще и многие другие вещи… Доубек, который давно вернулся на скамейку, замахал руками и крикнул, что бежит за цветами. Брахтл ответил ему «дурак», а потом крикнул, что все — обман, но что из-за одного
Арнштейн передал мне мяч, и я бежал по краю поля мимо бледного с проседью мужчины в шляпе по направлению к женщине с коляской — к воротам противника. Мой соперник Броновский за мной не успевал. И тут с правой стороны ко мне подбежал Брахтл. Впервые во время игры мы встретились лицом к лицу…
Он часто и громко дышал. Рвал мяч подошвой своего кованого башмака из-под моих ног, и ему это удавалось. Он был сильнее. Потом, не глядя ни налево, ни направо, быстро ударил по мячу и совсем отобрал его у меня. Мяч пошел в аут от него, но для них это было выгодно. Мне было очень жарко. Я заметил, что пани с коляской отбежала от ограды.
