Вариации для темной струны полностью

Учитель сказал Коломазу, что класс его уличил во лжи и Коломаз должен был исправить свою ошибку, он замахал руками и пробормотал: «У нас ничего не было». И тут географ снова обратился к классу и попросил сообщить, кто в предыдущий час был мертвый. И поскольку в классе снова наступила гробовая тишина и не поднялась ни одна рука, он провозгласил, что не существует такого часа, когда «ничего не было», позвал Коломаза к доске, и, когда после долгих сборов Коломаз наконец подошел, географ порекомендовал ему стать могильщиком.

В пятницу следующей недели, когда естествознание опять было первым уроком, мы не учились, потому что умер пан президент и были дни национального траура. А потом наступила следующая пятница и каждый боялся, что произойдет на этот раз, спросит ли учитель: «Что было в прошлый час?» Я видел Цисаржа, как он наклонил голову, Коломаза, как тот трясется, сидевшего передо мной Минека, который опустил руки под парту. И хотя рук его не было видно, я представил себе, как он их сжимает. Страшно боялся и я. Если бы он меня вызвал, мне пришлось бы встать, но я был бы совсем беспомощным. Что бы я стал делать? Может, упал бы на парту, подумал я. Я увидел, как Брахтл смотрит на Минека, одну руку сжимает в кулак, другой что-то мнет в кармане, а его загорелое лицо потемнело еще больше. Он не боялся, так же не боялся, как и Бука, сидящий за мной, — он смертельно ненавидел географа. И географ опять спросил, как только записал в классном журнале свой урок: «Что у нас было в прошлый час?» Опять он вызвал Цисаржа, хотя тот не поднимал головы. Цисарж встал и ответил, что в прошлый час у нас не было школы. Мы затаили дыхание, мы чувствовали, что Цисарж на этот раз из всех нас нашел правильный ответ, и у меня полегчало на сердце. А учитель опять нахмурился и сказал, что школа не наша, а государственная, а Цисарж дерзкий мальчишка. Он записал в блокнот: «Цисарж⁷ мечтает о троне» и поставил ему кол.

Мы были в отчаянии.

И тут Броновскому пришла в голову замечательная идея. На переменке он сказал, что спросит отца, как в пятницу нужно отвечать. Потому что дальше так продолжаться не может. Когда кончились уроки, мы вышли на улицу и собрались на противоположном тротуаре у парка вокруг Броновского и заговорили о его плане. Отец Броновского был знаменитый профессор, о нем очень много писали в газетах, потому что он лечил президента республики, и, конечно, он мог нам лучше всех посоветовать, как быть. Говорили мы об этом плане долго, только Бука ушел раньше — из-за кустов свистнул ему брат-слесарь. Потом мы вошли в парк — Брахтл, Минек и я. Когда мы проходили мимо ковра из цветов, Брахтл остановился, чтобы подтянуть носки, а Минек неожиданно сказал:

— Хоть бы это вышло. Я так боюсь географа, что мне становится плохо. Не знаю почему, но колы, которые он нам ставит, бросают меня в дрожь.

Я глаза на него вытаращил, и сердце у меня екнуло — ведь он выразил то, что чувствовал я, только не осмеливался в этом признаться, сердце у меня просто выскакивало. Брахтл поправил носки и с минуту шел молча, глядя в землю, потом поднял голову и сказал:

— Если он тебя вызовет в пятницу, то не доживет до утра субботы. Я знаю, где их дом, и я его убью…

Всю остальную дорогу мы не проронили ни слова…

В понедельник утром все обступили парту Броновского. Всем хотелось узнать, что он выяснил в воскресенье. Броновский сказал, что за ужином у них был об этом разговор и в пятницу единственный ответ может быть таким: «В прошедший час мы не учились». Ничего другого сказать нельзя, ничего другого не оставалось. И вот целую неделю мы ждали, когда же наступит пятница и он снова нас спросит: «Что было в прошлый час?» Мы были уверены, что па этот раз ответим ему правильно… Наконец пришла пятница, и тут, прежде чем задать вопрос, он вызвал Минека. В классе наступила тишина, какая бывает только в храме. Бука подался вперед, Брахтл вскинулся и сжал кулаки, а я от страха перестал дышать. Географ с минуту смотрел на Минека, а потом сказал:

— Вы думаете, что я вас не вижу на первой парте? Что темнота под подсвечником распространяется и на меня? Она существует только для церковных свечей, но не для меня. Я вижу вас все время, вы боитесь. Сядьте.

Минек садился почти в обмороке. На Брахтла я уже не посмотрел. Прозвучало мое имя, я встал, не чуя ног под собой. «Отвечайте!» — слышал я издалека, хотя учитель стоял в двух шагах и спокойно на меня глядел, а у меня на языке был один единственно возможный ответ, и я воскликнул, что «в прошедший час мы не учились». И это опять была ошибка. Потому что географ на этот раз не спрашивал о прошедшем часе, а о том, на чем мы остановились на последнем уроке, когда изучали уток…