Вариации для темной струны полностью

Мы шли домой по правой стороне парка, как с похорон. Казалось, будто у меня в голове развевались чернью знамена, горели огни и чем дальше, тем больше опускалась страшная тишина. Я думал о единице, которую мне влепил географ, и о замечании, которое он записал в блокноте: «Слышит несуществующие вопросы и сам на них отвечает». Я думал о конце урока, когда он объяснял, что души умерших, если верить газетам и радио, вечны и бессмертны, но никто к ним пока не обращался в загробный мир, за исключением одного из нас… Я чувствовал себя уничтоженным, особенно перед двумя моими товарищами, потому что я был среди них первым и единственным, кого постигло такое несчастье. Брахтла он еще не вызывал, а Минека хотя и вызвал, но посадил обратно и больше ничего. В отчаянии я ждал, что Брахтл обратится ко мне, прервет это ужасное молчание, которое душило меня, скажет что-нибудь, заговорит, окликнет… И, мне пришло в голову, если он это сделает, то спадет тяжесть, настанет та подходящая минута, которую я жду, чтобы позвать их к нам или в кино, чтобы угостить их тортом со взбитыми сливками и бананами, рассказать историю с украденным ребенком — такую интересную, особенную, страшную, и напомнить о предстоящих каникулах. Именно сегодня и тут, в парке, а после обеда мы встретимся и будем рассказывать об охоте по следу и о лассо, о заповеднике, деревянной вышке, о печеной картошке — на тех глупых мальчишек с гувернанткой я вообще не буду обращать внимания, — лишь бы Брахтл первым нарушил эту страшную тишину, от которой я задыхался, и обратился ко мне, окликнул бы меня… И тут, когда мы проходили мимо ковра из цветов, от которого вдруг повеяло ароматом роз, хотя розы в это время, пожалуй, отцвели, Брахтл действительно прервал тишину, которая меня душила, и заговорил. Он обратился к Минеку и сказал:

— Ты не думай о том, что он тебе сказал. И не обращай внимания, слышишь. Это совершенная чепуха, Я знаю, где он живет, и скоро его убью. — Он остановился и поправил носки… Мы вышли из парка в каком-та странном напряжении, передо мной на мгновение возникла какая-то серая тень… Возле церкви святого Михаила Минек подал нам руку. Брахтл посмотрел на него и сказал вежливо:

— Не думай о том, что он сказал. Я выполню свое обещание. Я скоро убью его, чтобы ты был спокоен. Приходи после обеда к нам…

Мы дошли до перекрестка у москательной лавки в напряженной тишине, в которой я ощущал серую тень и еще нечто, что сверлило мне душу… У москательной лавки Брахтл на меня не посмотрел, сбросил ногой спичечную коробку с тротуара, махнул рукой и повернул за угол, где как раз медленно шел, если я не ошибся, Дател… Я вошел под железнодорожный мост, ступая, как во тьме, сердце у меня сжималось. Пришел домой, обедал с матерью, которая почти не разговаривала и смотрела в пустую тарелку, будто мысли ее были далеко-далеко отсюда, пальцами одной руки она легонько теребила скатерть… Отец — я даже не знал, что он дома, и мать тоже не знала — подошел к часам и в его голосе было что-то зловещее. Я вбежал к себе в комнату и там…

Да, все было ошибкой и обманом.

Мне уже не нужно было их звать к себе, рассказывать случай об украденном ребенке, говорить о каникулах, мне уже не нужно было спрашивать самого себя, почему Брахтл посадил меня рядом, больше ничего не нужно. Все было ошибкой и обманом, я не принадлежал к их компании никогда, и я понял… Географ! Чужой, незнакомый человек, которого я никогда в жизни не видел и который до этого тоже меня никогда не знал и не видел, а, значит, должен был меня только учить и больше ничего. А потом мне подумалось, виноват ли в этом только географ, и мне стало еще горше. Я слышал, как отец ходил в передней, где-то возле часов, вешалки и зеркала, потом он вернулся в кабинет; матери вообще не было слышно… Потом я вспомнил, что должен идти на урок к старой вдове учительнице на Градебную, и меня обступила мгла.

10