Я не имел ни малейшего представления, о ком он говорит и почему мне, чужому мальчику, все это рассказывает. Он был чужой и незнакомый человек, с длинными темными волосами, которые падали из-под шляпы, с лимонно-желтой бабочкой, кружевным платочком, гетрами и говорил с легким иностранным акцентом. Но я слушал его уже долго. Он сидел совсем близко от меня, иногда глядел на меня со стороны выцветшими, слегка запавшими глазами, и я
— Ты ведь еще не куришь? — спросил он и, поглядев на меня, слегка улыбнулся.
Я покачал головой.
— Конечно, — кивнул он, — какое в этом счастье? У тебя еще все впереди. Сколько тебе лет? — Он испытующе поглядел на меня, но как-то мягко. — Четырнадцать, пятнадцать?
Я слегка кивнул и снова покраснел, — мне это польстило, столько мне все-таки не было. «Не курю, — пронеслось у меня в голове, — но зато я чуть было не напился». Я как бы ощутил запах крепкого пряного ликера… воспоминание… а потом я опять побледнел.
— Почему ты снова побледнел? — спросил он и наклонился ко мне. — Ты боишься?. Первый раз ты побледнел, когда я спросил, есть ли у тебя товарищи… Мне кажется, тебя что-то мучает… И добавил: — Интермеццо из «Лючии» кончилось, занавес поднялся. А кончится все это сумасшествием и смертью…
Он посмотрел на похоронное извещение, стряхнул пепел, о чем-то задумался… поднял голову и снова отстранялся от меня и надвинул шляпу на лоб.
— Опять идут, — сказал он.
По дороге за памятником подходили к нам, сюда, к скамейкам, те двое полицейских. Они шли медленно, на головах у них были каски, а руки покоились на эфесах сабель. Мой сосед держал в одной руке сигарету, другой придерживал извещение и смотрел куда-то в сторону. Полицейские дошли до памятника, посмотрели направо и налево и повернули по дороге к пруду, по которой пришли сюда в первый раз. Когда они исчезли за деревьями, мужчина опять поправил шляпу, пододвинулся ко мне и сказал:
— Ходят тут, как будто ищут кого-то. Словно тут делается бог знает что. Еще светло, чего бы им здесь искать? У тех людей на скамейках… — Он показал вокруг себя. — Эти ничего не возьмут. Это, — и он стряхнул пепел и поднял руку к деревьям, — балетная музыка из «Аиды». Танец с мечами, так иногда его называют, когда балерина берет меч и танцует на щите… Так я доскажу эту историю. Просто-напросто мужчина потерял терпение — иногда с женщинами трудно бывает договориться; если ты когда-нибудь женишься, то поймешь… Просто он сказал той пани, что хочет, чтобы он был закаленный и ничего больше, что если он занимается музыкой, то не должен целиком погружаться в чувства. Он должен каждый день играть на рояле, скрипке, учиться петь, ходить на концерты, он должен быть тонким, но не имеет права сломаться при первом порыве ветра. Он должен быть чутким к музыке, к искусству, но не излишне чувствительным в личной жизни. Иначе это может кончиться, как в «Лючии ди Ламермур» или как с ее автором... Хорошо еще, что он не будет коммерсантом. — Он встал, схватил шкатулку, инкрустированную драгоценными камнями, и выбросил ее в окно. Потом вытер руки, посмотрел на жену и не сказал больше ни слова. Она стояла словно окаменелая… — Теперь играют из «Аиды». — Он посмотрел на меня, я был поражен. — Торжественный марш. Сейчас придет Радамес как победитель, встанет перед фараоном, Амнерис увенчает его лаврами, но здесь, — он показал на деревья, — этого не будет. Это уже пение, а здесь играют, видимо, только симфоническую музыку. А кончится также трагедией. Замуруют в гробнице. Так и кончится жизнь. — Он задумчиво кивнул и машинально дотронулся до своей бабочки той рукою, в которой держал сигарету. — Человек должен быть чутким к музыке, к искусству, но не излишне чувствительным в личной жизни. Это доставляет боль, приводит к несчастью, тоске или грусти, а всего этого более чем достаточно… — Он погаснл сигарету и засмотрелся на свой перстень. Сомнений не оставалось. Он, вероятно, рассказывал о себе. И продолжал: — Ну, а потом, в один прекрасный день, у них действительно появился тот самый беглец, о котором упоминал мужчина. В Германии Гитлер арестовал его родителей, потому что они были евреи, все, что у них было, забрали, его исключили из школы, рояль увезли, он пришел пешком из Дрездена, пришел в одних рваных штанах, грязный, голодный и усталый, как загнанный зверь, это было еще весной, и дороги размокли и покрылись грязью. Мужчина и женщина его приняли, как своего, хотя у них и был собственный сын. Они были богатые коммерсанты, в их доме было полно золота, даже рамы, в которых висели картины, были позолоченные. Ну, потом…
Он поднял голову и посмотрел на памятник. На дороге за памятником одять вынырнули полицейские.
