Вариации для темной струны полностью

— Танцевальная музыка из «Самсона и Далилы» кончилась. Теперь играют балетную музыку из «Риголетто». Она короткая. В «Риголетто» лишь несколько тактов балетной музыки в увертюре и в первом действии, больше нет. Дальше развертывается трагедия. В такой ситуации танцевать трудно… Ну, так я продолжаю, — сказал он и посмотрел на похоронное извещение, лежащее на коленях: «Ты его с малых лет охраняла, — сказал мужчина, — от всего, что его могло закалить. Боялась идти с ним в парк, на стадион, в магазин, вообще выйти с ним на улицу… Я до сих пор не знаю почему? Мне всегда казалось, что ты боялась, что за тобой кто-то следит… Если бы было по-твоему, он находился бы в какой-нибудь монастырской школе, наполовину закрытой. Ты бы пичкала его небесным чтением и держала бы на цепочке, чтобы он как можно меньше выходил на улицу и был еще чувствительней. Держать ребенка на цепочке — это тоже не лучшее воспитание. Мы живем в республике, в демократическом государстве. И моя обязанность его воспитать…» «Так воспитывай, — сказала женщина, — а ты совсем о нем не заботишься. Он от тебя не слышит ни одного доброго слова. У тебя минутки нет для него. Монастырское затворничество, держат ребенка на цепочке, живем в демократическом государстве? Почему же в таком случае нужно заводить полицейский режим?»

Меня снова обдало жаром, и человек снова, по счастью, не заметил. Он отмолчался и прислушался к музыке, она неожиданно кончилась.

— Балетная музыка из «Риголетто» кончилась, она короткая, — сказал он, глядя на кроны деревьев и опять замолчал, словно ждал, что будет дальше. Потом от пруда по кронам деревьев разлились звуки арфы. Звуки арфы! Казалось, будто играли ангелы, и несли они звуки на крыльях сюда — к нам, к памятнику. Как будто золотистые листья деревьев шелестели. — Это интермеццо из «Лючии» Доницетти, — сказал он и посмотрел на извещение,— в это время не танцуют, интермеццо исполняют при опущенном занавесе, за которым позже разыграется трагедия… Так я продолжу: «Я коммерсант, — сказал мужчина, — но если нужно завести полицейский режим, так это единственно правильный шаг. Мы живем в республике, в демократическом государстве, где никто никого не преследует, каждый свободен, может жить по-своему, делать что он хочет, ехать куда вздумается, но ты, вероятно, не знаешь, что делается рядом. Рядом, в Германии. Что с тех пор, как там пришел к власти Гитлер, к нам начинают проникать преступники, которые должны подготовить для него здесь почву. Именно наша свобода им дает эту возможность. Сожалею, но, если бы у меня в руках была армия и полиция, я бы ни с кем не нянчился, — сказал он и поглядел на драгоценные камни. — С вредителями и преступниками можно справиться только при помощи карабина. Распустить Судетско-немецкую партию и всех вождей ее отправить в тюрьму. Ты знаешь, что такое Судетско-немецкая партия и кто ее вожди? — спросил мой собеседник и посмотрел на меня, а я в ту минуту не знал, спрашивал ли об этом тот мужчина ту женщину, о которых мой собеседник рассказывал, или он спрашивает меня, но, прежде чем я успел кивнуть, разговор продолжился: — Кто их вождь? Это гангстер. Это гануман. А Судетско-немецкая партия — свора гангстеров, гануманов. Тысячу людей уже убежало от варваров из Германии в соседние государства… — сказал мой собеседник с легким иностранным акцентом и поправил платочек в кармане, — особенно евреи, — напомнил мужчина женщине. — Мне приходится немного заботиться о беглецах, я не могу сложить руки и закрыть глаза, не могу оставить их умирать с голода. Если у нас когда-нибудь появится такой беглец, то я приму его, как своего, хотя у нас и есть сын,— мне никто и никогда не запретит это сделать. Лгать кому-нибудь в лицо, когда человек слеп, — это не искусство, это подлость. А теперь вернемся к теме нашего разговора. Эпоха и жизнь, — сказал мужчина, — может его легко ранить и уничтожить, но эпоха за это ответственности не понесет. Ответственность понесу я, что изнежил его. Будешь ты потом жаловаться, что эпоха уничтожила твоего ребенка? Будешь? Тебя спросят: ради бога, скажите, какая эпоха? Кто это был, кого вы имеете в виду? Покажите пожалуйста, пальцем! Дорогая пани, скажут они, ничего нельзя поделать, он не выдержал и поддался, вы всего лишь коммерсанты, было преследование евреев, такое было время… Я должен заботиться о человеческих судьбах, ответственность несу я, а не эпоха. Эпоха может катиться ко всем чертям…»