— Ты о чем-то думаешь, — внезапно раздался голос надо мной, голос из рамы, и я вздрогнул. Та доля минуты, которую я молчал — весь разговор успел промелькнуть у меня в голове, — оказалась более долгой, чем я себе представлял, и бабушка, видимо, нетерпеливо ждала, когда же я кончу последнюю фразу, начало которой перед тем произнес. — Нельзя так долго молчать, — продолжала она расстроенно и завертела головой, бриллиант качнулся в ее ухе. —
— Да, — я глотнул воздух, — да... да… — повторял я. — Я не могу быть откровенен ни с Брахтлом, ни с Катцем… Кому скажешь?.. Кому, собственно, я могу сказать?
— Никому, — вмешался в разговор медведь и подпрыгнул на диване. — Откровенничать не нужно, у человека не должно быть такой потребности. Для чего это? — заворчал он.
— Ну нет, — покачала головой танцовщица и из-за стекол своей горки слегка улыбнулась медведю. — У
— Можешь быть откровенным с матерью, — сказала бабушка, притворяясь, что не слышала медведя и танцовщицы. Она шарила рукой где-то под рамой — наверное искала конфеты. — Можешь довериться матери.
После долгого молчания я прошептал:
— Этого я тоже не могу.
Бабушка подняла удивленные глаза, и на какое-то мгновение лицо ее сделалось неподвижным.
— Даже матери? — пришла она в ужас. — Плохи же твои дела. Действительно плохи. Но это потому, — она сердито нахмурилась и посмотрела на диван и на стеклянную горку, — что тут властвует полиция. Полиция и шпионы самые отвратительные привидения из всех. Из всех! — послышалось бренчанье цепи, медведь подскочил и воскликнул «дьявол», а танцовщица за стеклом грустно улыбалась и склонила голову. Но бабушка махнула рукой, которую в этот момент высунула из рамы и сказала:— Ты говорил, что у тебя есть товарищи, это хорошо. Там, в деревне, помнишь ты рассказывал в последний раз, — тоже?
Возможность, которая мелькнула, словно белое перышко надежды, возможность все ей рассказать и услышать от нее несколько слов улетучилась. У меня уже не прерывалось дыхание и не стучало сердце. Но, может, не все еще было потеряно. Еще было время, я мог помедлить и не надевать галстук и ботинки, в передней еще не пробило половины четвертого. И вот я пожал плечами, вздохнул и сказал:
— Там, в деревне, еще нет. Ведь еще не было каникул.
— Не было каникул, — кивнула она. — Говоришь, кончается только февраль, февраль года… года… — Она мгновенно подняла глаза, но, когда увидела, что я молчу, сказала как ни в чем не бывало: — Не было каникул, но ты по крайней мере уже ходил на охоту и бросал лассо? Или это можно делать только во время каникул? — И она загадочно улыбнулась, замолчала и спряталась за стекло в раму.
Я с минуту растерянно сидел, глядел в пространство, потом глаза мои скользнули опять на круглый столик возле кресла, на бутылку с прозрачной белой жидкостью и на пустую рюмку рядом с ней. И вдруг мне пришло в голову посмотреть, как бы выглядел маленький бриллиант-капля в рюмке теперь, когда в комнате солнце. Как бы выглядел такой маленький, крохотный бриллиантик на дне в свете солнца... У меня появилось приятное ощущение. Медведь сейчас же догадался, потому что он улыбнулся и кивнул. А танцовщица стала серьезной.
— Ну что, — заворчал медведь, — что из того? Хочешь посмотреть, так налей и посмотри. Она же не фарфоровая. — Он засмеялся и потрепал себя по шее. И как только он это сделал, я снова перестал владеть собою, мне пришлось снова вспомнить о том, что я видел и слышал, когда к нам — вчера, или позавчера, или еще когда-то — пришла Коцоуркова с лимонами и стала рассказывать в кухне Руженке о предсказательнице. Я мог погрузиться целиком в воспоминания, бабушка была за стеклом и не стала бы меня упрекать, что я молчу и что разговор с ней прерывается, что теряется нить и что не следует отвлекаться, и я стал вспоминать…
